Алесь Кожедуб - Уха в Пицунде

«Что значит свежая краска!» — вгляделся он в зеркало.

Руки сами взялись за камеру. На щелчок затвора Ирина оглянулась, улыбнулась, выгнула спину.

— Хороший будет снимок?

— Отличный! Вот так стой, не поворачивайся…

Сергей щелкнул еще раз, крупно взяв в кадре один зад с надписью.

— Смотри, чтоб муж снимков не увидел. Он у меня ревнивый.

— Я себе не враг, — осторожно положил на стол камеру Сергей, глубоко вздохнул. — Где он сейчас?

— По району поехал. Когда будем снимки смотреть? Позаботься, чтобы в следующий раз условия были не такими антисанитарными.

Она обвела взглядом лабораторию, и брезгливости в нем Сергей не заметил.

— У моего друга дом на озере. Поедем? — сказал он.

— Конечно, и обязательно на служебной машине мужа.

Они расхохотались.

На следующий день Козельков в редакцию не спешил. Отдежурив ночь, на работу вообще можно не являться. Но в десять часов примчался Лавринович.

— Тебя Шафранский ищет. Сказал, чтоб из-под земли достали. У шефа, бедного, лысина вспотела. Натворил чего-нибудь?

— Не знаю, — в животе у Козелькова неприятно похолодело, — может, последний номер газеты не понравился.

— За газету одному редактору влетело бы. Ну, признавайся.

— Если не вернусь, считайте меня коммунистом, — хлопнул Гришу по плечу Козельков. — Шерше ля фам, господа!

— Ля фам, ля мур… — бурчал сзади Гриша. — Нет, чтоб рассказать как другу.

— Козельков? — взглянула на него, как на утопленника, секретарь в приемной мэра. — Проходите.

Шафранский не встал из-за стола, не подал руки, сидел, ссутулившись, постукивал сигаретой о пепельницу.

— Значит, так, Козельков… Через двадцать четыре часа чтоб и духу твоего не было в городе.

«Прочитал! — с облегчением выпрямился Козельков. — Разобрал-таки надпись на заднице жены! А ведь это не так просто. Зеркало подставлял? Но краска какая хорошая, до ночи продержалась!»

— Подавай заявление, собирай манатки — и геть из района на все четыре стороны. Узнаю, что ты где-нибудь поблизости, — раздавлю, как жабу. Понял? Сутки даю, чтоб тобой здесь не смердело.

Козельков с усмешкой смотрел на него, но Шафранский не поднимал глаз.

— С Ириной проститься можно? — спросил Сергей.

— Что?! — подскочил Шафранский. — Да я тебя… Убью, сволочь!

— Из газового пистолета? — поинтересовался, поднимаясь Козельков. — Или автомат имеется?

— Во-он! — заревел Шафранский. — Вон из кабинета, подлец! В ногах будешь ползать…

Дальнейшего Козельков не слышал. Спокойно вышел, аккуратно закрыл двойную дверь, подмигнул секретарше, которая видела в нем уже не утопленника — вампира:

— Поставил мэру автограф, но ему не понравилось. Узнайте при случае, почему надпись не подошла.

На работе, никому ничего не сказав, он закрылся в лаборатории, проявил пленку и отпечатал снимки. С последнего негатива сделал десять фотографий.

Написал заявление об увольнении, внимательно прочел, исправил ошибку в собственной фамилии — вместо «з» рука вывела «б». Бросил в сумку две камеры, вспышку, линзы и бленды, катушку с пленками, кипятильник и остатки чая. Не много же он барахла накопил. Зашел к Ивану Степановичу, положил на стол заявление.

— В курсе, Степанович?

— Дак, это… Я тут ни при чем! — виновато развел тот руками. — А тебе что — девок мало? Взял бы деревенскую и жил, как человек. Хороший ты парень, Сергей, но дурак. Я вот…

— Это вам на память, — положил на стол конверт с фотографиями Сергей. — Вскроете завтра ровно в двенадцать. Приказ самого Шафранского!

Буйко посмотрел на конверт, как на ядовитую гадину.

Сергей заглянул к Лавриновичу.

— Слышь, Гриша, обмыть отъезд не желаешь? Шафранский послал меня на три буквы и сроку дал двадцать четыре часа. Успею я туда за сутки смотаться?

— Куда?

— На три буквы.

Гриша, не испросив разрешения у редактора, молча побежал за Сергеем.

Взяв в руки то самое фото, он не то что говорить — дышать перестал. Сергей влил в него стакан вина.

— Это… она? — наконец прорезался голос у Лавриновича.

— Она, Гриша, царица. Узнаешь?

— Что ты написал на ней?

— Я, Гриша, всегда подозревал, что с мозгами у тебя неладно. Разве я могу так красиво написать?

— Не можешь.

— Ну, дошло?

— Наша газета… — Гриша беспомощно взглянул на друга.

— Вот! Если тебя, Гриша, посадить голой задницей на первую страницу нашей газеты, получится вот такая красивая надпись…

Гриша в восхищении грохнул стакан о пол.