Марина Аромштан - Жена декабриста

Мария Ильинична с ним не согласилась. Сказала, что фильм довольно живо передает атмосферу послевоенных пронацистски настроенных кругов Италии. И там яркие образы — все эти эмоционально и интеллектуально неразвитые молодые люди…

Я заметила, что вообще-то фильм про любовь. Про то, как люди могли бы жить тихой мирной жизнью. Но их по воле судьбы втягивает в противостояние — со злой и нелепой силой, которой совершенно нет дела до простых человеческих дел и радостей. И эта сила проезжает по ним катком. Геннадий Петрович улыбнулся и мягко возразил:

— Асенька, если бы эти люди не ввязались, как вы говорите, в противостояние, их жизнь была бы сведена к ценностям печного горшка. И о них тогда не стоило бы снимать фильм.

— Поняла, демонстратор? То-то. Держись дяди Гены. Он научит тебя отличать истинное отложного. Чем держаться за печной горшок, лучше кататься на бронепоезде.

После этого Влад со звуком «паф» «расстрелял» сначала Сережку, а потом-с громким «та-та-та» воображаемых врагов в отдалении. Люди стали оглядываться. Мария Ильинична зашипела:

— Влад, мы в общественном месте. Как вы себя ведете?

Влад скорчил несчастную рожу. Геннадий Петрович попросил у него разрешения закончить свою мысль, сказал, что фашизм нужно знать во всех его формах и проявлениях. Он должен быть учтен, препарирован и запротоколирован с анатомической точностью и последовательностью. Мария Ильинична кивала, соглашаясь.

Еще с нами ходили Юля с Мишей и сын Марии Ильиничны.

Спросила у Вакулы, почему Влад все время поддразнивает Геннадия Петровича, даже хамит ему.

Вакула улыбнулся и сказал, что Влад хамит всем — невзирая на лица и положение. И лучше пропускать его слова мимо ушей. Не это во Владе главное.

Он прекрасный художник-тонкий и самобытный. Если я захочу, можно будет сходить к нему в гости — посмотреть картины.

Влад работает сторожем в профилактории завода «Красный пролетарий». Сторожем и дворником. Но у него к тому же золотые руки: он прекрасно режет по дереву. И что-то он там такое вырезал для профилактория — то ли табуретки с узорными ножками, то ли доски разделочные в пищеблок, то ли ручки для половников. Короче, директор профилактория за особые заслуги «подарил» ему маленький замусоренный подвальчик-под мастерскую. Этот подвальчик разбирали и обустраивали общими силами. Предполагалось, что он пригодится не только Владу, что в нем можно будет собираться.

Но потом Геннадий Петрович познакомился с Марией Ильиничной, и она предложила для встреч свою квартиру — как более удобный вариант. Все- таки довольно сложно каждый раз придумывать объяснения у проходной, почему на территорию профилактория в таком количестве являются непонятные люди. И хотя Влад божился, что может еженедельно справлять свой день рождения или Новый год, приняли предложение Марии Ильиничны.

Но Владу эта идея решительно не нравилась. Как и сама Мария Ильинична. Что-то он там на счет нее придумал, и никто не сумел его разубедить.

Это я не совсем поняла: должны же быть какие-то основания для такого недружелюбия? Разве у Влада много возможностей есть домашние пирожки?

Конечно, Марии Ильиничне Влад тоже не нравится. И это как раз легко понять. Мария Ильинична-человек воспитанный, интеллигентный. И ее должно коробить, когда кто-то, явившись к ней в дом, спрашивает специально громко, чтобы все слышали: «Где тут у вас можно пописать?»

Мария Ильинична попросила меня позаниматься с Митей: ему скоро сдавать выпускные экзамены, сочинение. А в декабре — пробная контрольная. Я обрадовалась: иногда мне кажется, я тоскую по учительской жизни. Только не хочу себе в этом признаваться. Целый вечер готовилась, листала свои тетрадки по литературе. Думала, будем с Митькой обсуждать разные произведения. Но у него оказался практический взгляд на вещи: нужны конспективные тексты сочинений-без всяких дополнительных проблем. В результате мы с ним три дня заготавливали шпаргалки. Я диктовала тезисный план сочинения, а он записывал на маленькие бумажки. Сама я никогда так не делала. Мама говорила, у меня должно хватать мыслей и слов высказаться по поводу прочитанного. Иначе чего я стою? Но Митька многое и не читал. Хотя что удивляться? Помню, во время выпускных экзаменов иду по коридору-навстречу парень из параллельного: выпустили нас — «по делам». Он шепчет: «Эй, помоги! Я по Достоевскому пишу. Про город». Только, говорит, не очень знаю, о чем там речь. «А ты вообще-то «Преступление и наказание» читал? Нет? Ты хоть знаешь, что Раскольников старушку убил? Даже двух?» У него лицо так и вытянулось-то ли от изумления, толи от восхищения: «Да ну?»