— Джон — очень милый парень, но он не тот мудрый, хороший человек, каким мы его считали.
— Мы считали его богом, а оказалось, что он такой же, как мы, в конце-то концов.
— Как мы, в конце концов.
— Ты готова, дорогая?
— Готова, милый.
— Октавиен, я люблю тебя. Ты так умеешь подбодрить меня! Разве не чудесно, что мы все рассказываем друг другу?
На самом деле, Октавиен предпочитал не посвящать Кейт в некоторые подробности своей жизни, в частности, он умалчивал о долгих поздних вечерах на работе, которые он проводил вместе со своей секретаршей. Но он легко прощал это себе, просто полностью забывая о происшедшем и чувствуя себя безгрешным. Он часто говорил сам себе, что очередной такой вечерок — в последний раз, он не хотел считать себя обманщиком жены. Но сознание того, что она ничего не утаивает от него, было для него источником счастья и удовлетворения.
Лунный абрикос сиял, и уханье совы разносилось над любовными ритуалами.
— Они уедут, — сказал Тео.
— Да, — сказал Вилли.
— Ты печален.
— Я всегда печален.
— Не всегда. Две недели назад ты был почти веселым. Мне показалось, ты переменился.
— Тогда со мной в Лондоне случилось нечто…
— Что случилось?
— Я занимался любовью с одной девушкой.
— Господи! Вилли! Вот не ожидал!
— Да, я сам удивился.
— И какова она?
— Она похожа на газель.
— Когда ты встретишься с ней снова?
— Я не встречусь.
— Почему Вилли, почему нет? Она не хочет?
— Она хочет. Но нет, нет. Тео, я уже умер.
— Мертвецы не занимаются любовью.
— Это было просто чудо. Но за чудесами ничего не следует. Они вне обыденной жизни.
— Я бы сказал, что как раз за чудесами всегда что-то следует, по определению. И ты согласился, что стал другим.
— Нет. Ты сказал, что я переменился. А я — только прошлое без настоящего.
— Это — трусливая ложь.
— Как справиться с прошлым, Тео?
— Простить его. Дать ему мирно опочить в тебе.
— Не могу.
— Ты должен простить Гитлера, Вилли. Пора уже.
— Да будь он проклят, Гитлер! Нет, я никогда не прощу его. Но проблема не в этом.
— В чем проблема?
— В прощении самого себя.
— Что ты имеешь в виду?
— Дело не в том, что он сделал, а в том, что я.
— Где?
— Da unten. La-bas [24] Там (нем.). Там (фр.).
— в Дахау.
— Вилли, Вилли, Вилли, замолчи.
— Я в порядке.
— И хочу сказать — не рассказывай мне.
— Ты всегда просил рассказать, а теперь говоришь — не рассказывай.
— Я совсем развалился, Вилли. Я все время плохо себя чувствую. Ладно, расскажи мне без подробностей. Что произошло там?
— Я предал двоих людей, потому что я испугался, и они погибли.
— В том аду… Пожалей себя, Вилли.
— Их загнали в газовую камеру. Моей жизни ничего не угрожало.
— Мы — прах, Вилли. Нет ни единого, чей разум и мораль нельзя сломать пыткой. Не думай — я сделал это. Думай — это было сделано.
— Но это я виноват.
— Это в тебе гордость говорит.
— Их задушили газом, Тео.
Вилли сидел в кресле, его вытянутая вперед хромая нога лежала в толстом слое пепла у камина. Тео сидел спиной к камину на стуле, который он придвинул поближе к Вилли. Он отвел глаза от головы Вилли и посмотрел в мерцающие в высоком окне голубые небеса. Его рука тяжело легла на руку Вилли, ладонью он погладил его плечо.
Вилли отбросил назад свои отросшие седые волосы, лицо его расслабилось и приобрело абсолютно спокойный вид:
— Ты, наверно, прав. Но я не могу мыслить в твоих терминах. Это ведь даже не память. Это всегда со мной.
— Все время, Вилли?
— Каждый час, каждую минуту. И никакими силами не избавиться от этого. Никакой душевной хитростью. Никакой психологической уловкой.
— Посмотрим, мой дорогой. Если с тобой случилось одно чудо, может случиться и другое. Может быть, ты расскажешь мне все, в конце концов.
— Да, думаю, да.
Мне не хочется слушать, подумал Тео. Он по-настоящему и не рассказывает, в чем дело.
Тео чуть передвинул руку, трогая пальцами воротничок рубашки Вилли. Он сосредоточил взгляд на сияющем окне. Солнечный свет как будто проник внутрь стекла, и голубое небо виднелось сквозь ослепляющий экран расколотого света. Пока Вилли бормотал, Тео упорно старался думать о чем-нибудь другом. Он думал о чайке со сломанным крылом, найденной близнецами, которую они притащили к нему. Генриетта плакала и гладила чайку, сидевшую на одной руке, другой. Близнецы бежали к Тео по камням. Когда они увидели пораненную птицу, они растерялись, они не знали, что делать. Можно ли помочь, можно ли вылечить больное крыло, может быть, отнести ее к ветеринару? Тео сказал — нет, со сломанным крылом уже ничего не поделаешь. Он должен был забрать у них чайку и утопить ее как можно быстрее. Это был акт милосердия. Ничего нельзя было больше сделать. Он осторожно снял чайку с вытянутой руки Генриетты и сказал близнецам, чтобы они ушли. Они сразу же убежали. Эдвард захлебывался слезами. Тео не стал медлить — снимать ботинки или закатывать брюки, он просто вошел в воду, его сапоги скрипели по светлым подводным камням. Чайка лежала в его руках абсолютно неподвижно, ее глаза казались бесстрастными, спокойными. Птица была легкой, легкой. А ее серые перья были такими мягкими. Тео наклонился и быстро погрузил этот мягкий серый сверток жизни вниз под воду. Она сделала слабое движение. Он так стоял наклонясь, долго, с закрытыми глазами, ощущая, как солнце припекает его шею. Он не смотрел на мокрый комок в своих руках. Он решил не оставлять ее в море, чтобы близнецы снова не нашли ее. Он поднял камень и пошел с бьющими по ногам мокрыми брюками к дальнему концу пляжа, где он встал на колени и руками выкопал ямку в перекатывающейся гальке так глубоко, как мог. Он положил туда мертвую чайку и засыпал ее. Потом он отошел в сторонку и лег лицом на камни.
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу