Генри Миллер - Сексус

Когда Мона прижалась ко мне, я ощутил, как изменилось все ее тело; оно словно переродилось. Совсем другое, новое тело отдавала мне сейчас Мона, новое не потому, что в нем появились какие-то частицы, которых до сих пор ему недоставало; это было так, будто она вернулась ко мне, обретя свою душу, – нет, не свою личную душу, а – как ни удивительно это говорить – душу своего народа. И вручала ее мне, как вручают талисман.

Слова произносились ею медленно, как бы с трудом, а в это же время глаза ее как-то безжалостно рассматривали нашу комнату. Взгляд ее остановился на столе, на мне. «Что ты здесь делаешь?» — казалось, спрашивал он. А потом смягчился, как будто бережно укутывал меня в одеяния ее племени. «Что они сделали с тобой?» Да, и я почувствовал в этом взгляде мощь и величие ее соплеменников. «Я не для того тебя выбрала, – говорил этот взгляд, – чтобы ты смешался с неизбранными. Пойдем, я выведу тебя отсюда. Я возведу тебя на престол».

И это была Мона, та самая Мона, что пошла ко мне прямо из середины танцевального круга, предлагая себя, так же как она предлагала себя сотням, а то и тысячам до меня. Человеческое создание – дивный причудливый цветок. Вы держите его в руках, а когда вы засыпаете, он начинает расти, преображается, источает наркотический аромат.

Несколько мгновений – и я уже боготворил ее. И уже невыносимо стало смотреть на нее прежними глазами. И невозможно было думать, что она вернется за мной в наш дом, что согласится жить жизнью, которую я предлагал. Я просил женщину, а получил королеву.

Как прошел наш обед – полный провал в памяти. Должно быть, мы обедали в ресторане, должно быть, болтали, должно быть, строили планы. Ничего не помню. Помню только ее лицо, новое, одухотворенное выражение, магнетический блеск ее глаз, светоносность ее плоти.

Помню, что какое-то время мы шли с ней по угрюмым пустынным улицам. Может быть, я просто вслушивался в звук ее голоса, может быть, она рассказывала мне все, что я так стремился знать о ней. Не помню ни слова. Ничто не имело для меня никакого значения, кроме будущего. Все, что было в прошлом, было обречено. Земля разверзлась, прошлое рухнуло, погрузилось на дно, как Атлантида, а она чудом – а каким чудом, я пойму позже, – спаслась, и ее прибило ко мне. Мой долг, моя святая обязанность, предначертание Судьбы – оберегать и защищать ее всю свою жизнь. Стоило мне только подумать о том, что ждет нас впереди, как что-то во мне вздрагивало, оживало, прорастало зерном, прибавляло дюйм за дюймом, раздвигало тяжкие глыбы. В самой моей сердцевине. В душе моей души.

А потом мы стояли на углу, мимо шел автобус, и мы вскочили в него, поднялись наверх, к самому переднему сиденью. Едва успели заплатить за проезд, как я притянул ее к себе и всю зацеловал. Мы были одни на крыше мчащегося по тряской мостовой автобуса.

Внезапно ее взгляд стал каким-то диким, она быстро оглянулась, подобрала платье и в следующее мгновение уже сидела на мне верхом. Мы совокуплялись как безумные, пролетая мимо пьяненьких, шатающихся домишек. И когда это кончилось, она все еще оставалась в седле, гладила, обнимала и целовала меня.

Когда мы вернулись в дом Артура Реймонда, там все кипело. Они словно только и дожидались нашего появления. И Кронский был на месте, и две сестрицы Артура, и Ребекка, и кое-кто из ее друзей. И как же они обрадовались Моне! Ведь они уже почти оплакали ее.

Наступил праздник, появились бутылки, стол раздвинули, граммофон раскалился добела. «Да, будем радоваться», – казалось, говорил каждый. Всех тянуло друг к другу. Танцевали, пели, болтали, выпивали и ели. Все веселее и веселее. Каждый полюбил каждого. Союз и Братство. Без остановки весь вечер. Даже Кронский, не умолкая, ревел песни во всю мощь своих легких. Словно праздновали бракосочетание. Обрученная восстала из могилы. Невеста снова стала юной. Невеста цвела.

Да, это был свадебный праздник. Той ночью я понял, что на пепелище сгоревшего дотла прошлого мы соединились навсегда.

«Жена моя, жена моя», – бормотал я, засыпая рядом с ней в ту ночь.

После смерти отца Мона стала еще более одержима мыслью скорее выйти замуж. Может быть, на смертном одре он взял с нее обет, и теперь она рвалась его выполнить. Каждый раз, когда эта тема возникала, дело заканчивалось ссорой – из-за моего, как ей казалось, легкомысленного отношения к такому серьезному предмету. Однажды, после того как мы снова повздорили, Мона начала собирать свои вещи. Больше ни одного дня не останется она со мной. Чемоданов у нас не было, и она паковала все в бурую оберточную бумагу. Получился объемистый, бесформенный тюк.