Генри Миллер - Сексус

Творческие способности женщины проявляются незаметно: их епархия – становление человека. Если их не стеснять, качество вида повышается. Уровень эпохи всегда можно определить по общественному статусу женщины. Но сюда надо включать нечто большее, чем свобода и благоприятствование, потому что природа женщины никогда не проявляется в требовании прав. Женщина, как вода, сама находит свой должный уровень. И как вода, она честно отображает все, что проходит через человеческую душу.

Вот отчего признаки «истинной женщины» есть всего лишь маскарадные уловки, которые мужчина, лишенный творческого начала, сослепу принимает за подлинную картину. Эта льстящая его самолюбию подмена нужна женщине для самозащиты. Это – гомосексуальное игрище, которое затевает нарциссизм. Наиболее отчетливо оно проявляется там, где в каждом партнере женское и мужское наличествуют в высшей степени. Более или менее удачно оно маскируется в теневом театре общепризнанных гомосексуалов. Незримая кульминация этого достигнута в Дон-Жуане. Ее высший бурлескный уровень демонстрирует Чарли Чаплин. А конец всегда один: Нарцисс тонет в своем собственном отражении.

Только тогда мужчина начинает постигать глубину женской натуры, когда решается ясно и недвусмысленно отдать ей свою душу. Лишь после того он может начать ухаживать за этим растением и ждать от него плодов. И поскольку он поставил своим самопожертвованием предел своим собственным силам и своей власти, он может надеяться на безграничные, беспредельные дары. Вот в таком союзе, подлинном браке, заключенном между душами, он лицом к лицу оказывается с самой сутью созидания. Он втягивается в опыт, который – и он ясно осознает это – далеко за пределами его разумения. Он смутно чувствует эту драму и какую роль играет в ней женщина. А женщина, предстающая совсем в новом освещении, превращает все это в нечто поразительное и загадочное, как закон тяготения.

В странную четырехстороннюю схватку втянулись мы, в игру, в которой Кронский был и подстрекателем, и судьей. Пока Мона безуспешно пыталась то очернить, то соблазнить Ребекку, Артур Реймонд из кожи лез, чтобы обратить меня в свою веру. Хотя никто из нас не обнародовал въявь своих наблюдений, было очевидно, что он полагает, что я невнимателен к Моне, а я считал, что он не понимает Ребекку. Во всех наших спорах я всегда поддерживал Ребекку, а она меня, и, конечно, он и Мона поступали точно таким же образом. Кронский, как и положено рефери, следил, чтобы мы не теряли боевого духа. А жена его никогда ни в чем не участвовала, ее начинало клонить ко сну, и она покидала сцену при первой же возможности. Но я почти уверен, что она лежала в постели, бодрствуя и прислушиваясь к разговору; как только Кронский возвращался к ней, она вцеплялась в него с упреками, что он так бессовестно пренебрегает ею. Все это кончалось визгом, воплями, стонами с последующими визитами к нашей находящейся в общем пользовании раковине.

Часто после того, как мы с Моной уходили к себе, Артур останавливался возле нашей двери и, предварительно осведомившись, не спим ли мы, затевал долгие беседы. Я умышленно держал дверь закрытой, помня об ошибке, допущенной мной в начале нашей жизни здесь, когда я открывал дверь и приглашал его зайти: роковое решение, если тебе хочется прихватить хотя бы остаток ночи. Следом я допускал и другую ошибку: из-за идиотского нежелания показаться слишком невежливым я и сквозь запертую дверь посылал ему односложные «да… нет… да… нет». Пока Артур Реймонд чувствует в слушателе хотя бы проблеск сознания, он беспощадно катит вперед, как Ниагара, пробивающаяся сквозь валуны и скалы, попавшиеся на пути ее стремительного потока. Он попросту сметал всякое препятствие… Есть, однако, способ защиты от этих сокрушительных сил. Ему можно научиться, отправившись как-нибудь на Ниагару и увидев потрясающее зрелище – туристов, стоящих под потоком, которые прижались спинами к скале под стеклянной крышей и наблюдают, как могучая река проносится над ними и с оглушительным ревом валится в тесное ущелье. Грохот воды в их ушах действует на утомленные чувства как отличный стимулятор.

Кажется, Артур Реймонд ощутил, что я открыл подобный способ защиты. Ему, следовательно, оставался единственный выход: обрушить верхний бьеф реки и лишить меня моего ненадежного убежища. Было даже что-то смешное в его неистребимой настойчивости, в монументальном, в духе Гаргантюа, напоре; позже такую стратегию покажет в прозе Томас Вулф, который сам определит ее как изъян двигателя перпетуум мобиле в своей гигантской книжище «О Времени и о Реке».