Генри Миллер - Сексус

– Ах это! – говорил он раздраженно, бесясь оттого, что я не прилагаю никаких усилий напрячь свои голосовые связки. – Когда, вы думаете, вернется к вам голос?

– Не знаю, – сипел я, глядя ему в лицо честным, открытым взором, и до отказа завинчивал заглушку в своей глотке.

Потом он у меня за спиной сговаривался с кем-нибудь из клерков проследить за тем, когда вернется мой голос, и доложить ему.

Голос ко мне возвращался, как только Спивак уходил. Но если звонил телефон, трубку должен был брать мой помощник: «Мистер Миллер не может пользоваться телефоном. У мистера Миллера пропал голос». Я-то знал, зачем я это делаю. Времени проходило как раз столько, сколько требовалось Спиваку пройти по этажам, добраться до своей будки и набрать мой номер. Черта с два вы нас поймаете, мистер Спивак! Мы не дремлем на посту!

И все-таки какое дерьмо! Детские игры. В любой большой корпорации играют в такие игры. Это всего лишь отдушина для человека. Это как с цивилизацией. Как в то самое время, когда вы навели на себя глянец, наманикюрились, оделись в костюм, сшитый у портного, вам суют в руки винтовку и будут ждать, чтобы вы за шесть уроков выучились протыкать штыком мешок с отрубями. Конечно, это обескураживает, мягко говоря. Но ничего – если не будет ни паники на биржах, ни войны, ни революции, вы продолжите движение от одного теплого тухлого места к другому, пока сами не станете каким-нибудь Хуем с Горы и светильник в вашей голове не погаснет окончательно.

Я принял еще одну порцию и посмотрел на большие часы на башне Метрополитен. Забавно, что эти часы вдохновили меня на первое и единственное в моей жизни стихотворение. Это было вскоре после того, как они переместили меня в Аптаун из главного здания. Башня заполняла собой все окно, через которое я смотрел на улицу. Напротив меня сидела Валеска. Она тоже была причиной стихов. Я вспомнил восторг, охвативший меня, когда я начал воскресным утром писать стихи. Тут же позвонил Валеске и сообщил ей приятные новости. А Валеске оставалось жить пару месяцев.

Как раз тогда, оказывается, Керли сумел насадить ее себе на конец. Я об этом узнал совсем недавно. Кажется, он прихватил ее во время купания. Он сотворил это, Боже ты мой, прямо в воде и стоя. В первый раз. Потом-то он успел попользовать ее и в машине, и на пляже, и даже на прогулочном катере.

В самом разгаре этих волнующих воспоминаний высокий человек в униформе посыльного проплыл вдоль окна. Я мигом выскочил на улицу и окликнул его.

– Не знаю, могу ли я туда зайти, мистер Миллер. Я ведь как-никак на дежурстве.

– Пустяки. Зайдите на минутку и выпейте со мной. Очень рад вас встретить.

Это был полковник Шеридан 72, глава учебной бригады посыльных, организованной Спиваком на военный лад. Он был из Аризоны. Он пришел ко мне в поисках работы, и я смог пристроить его в ночную смену. Шеридан мне нравился. Он был одним из немногих чистых душой, которых я выгребал из тысяч проходящих через посыльную службу. Да и все его любили, даже эта бетонная самодвижущаяся глыба Твиллигер.

Шеридан был на редкость простодушным человеком. Он был рожден в добродетельном семействе, получил не больше образования, чем ему было нужно, и претендовал только на то, чтобы быть тем, кем он был. А был он простой, открытой, ординарной натурой, принимавшей жизнь такой, какая она есть. Подобных ему попадается на тысячу один, если я что-нибудь понимаю в человеческой природе.

Я спросил, как он себя чувствует в роли школьного инструктора. Он сказал, что обескуражен. Он разочарован – ребята не проявляют ни сообразительности, ни малейшего интереса к военному обучению.

– Мистер Миллер, – пожаловался он, – я в жизни не встречал таких мальчишек. Никакого чувства чести…

Я рассмеялся. Ишь чего захотел, чести!

– Шеридан, – сказал я, – вы еще не поняли, что возитесь с отбросами общества? Кроме того, мальчишки вообще не рождаются с чувством чести. А уж городские мальчишки и подавно. Эти ваши ребята – начинающие гангстеры. Вы ведь бывали в главной конторе? Если вы посадите их за решетку, то не увидите никакой разницы между ними и тюремными рецидивистами. Да и вообще весь этот чертов город состоит из мошенников и бандитов. Город – это рассадник преступлений.

Он уставился на меня недоумевающим взглядом.

– Но вы-то не похожи на них, – произнес он и попробовал улыбнуться. Улыбка получилась жалкой.

Я снова рассмеялся.

– Не похож. Я – редкое исключение. Я здесь просто убиваю время. Однажды я подамся отсюда в Аризону или куда-нибудь еще, где покой и тишина. Я вам не рассказывал, что когда-то побывал в Аризоне? Вот с тех пор и думаю, что мне там самое место. А скажите-ка, вы там чем занимались? Овец пасли?