Захар Прилепин - Дорога в декабре

— Они же тут были… — говорю, хотя это и так понятно и Язве, и Кизе, и Андрюхе Коню.

— Кололись, что ли? — ни к кому не обращаясь, говорит Кизя.

Выглядываю в окошко — Саня, прижавшийся к стене, вздрагивает от неожиданности. Его автомат нацелен мне прямо в рот. Нежно отодвигаю ствол двумя пальцами. Улыбаюсь, хочу что-то сказать, но никак не придумаю что.

«Как хорошо, что никого здесь нет…» — думаю, стряхивая и слизывая обильную кровь с порезанной руки. Неприязненно плюю красным на землю.

Язву снова вызывает Шея.

— Пусто… — отвечает Язва. — Видимо, недавно ушли.

— Выдвигаемся дальше, — говорит Шея.

«Не может быть, что там кто-то есть…» — успокаиваю сам себя, глядя на стоящие чуть в отдалении дома. Извлекаю из кармана бинт (постоянно ношу с собой, используя вместо носового платка), обматываю руку.

— Сань, завяжи, — прошу подошедшего Скворца.

Саня по-девичьи аккуратно завязывает бинт.

«Какой он все-таки славный парень», — думаю с нежностью. Смотрю на часы — только восемь утра с копейками… Весь день впереди. Я уверен, что ничего больше не произойдет. Ничего. Все будет хорошо.

Подходит отделение Хасана, все пружинистые, бодрые. За ними, одноцветные, маячат солдатики. К нам топает Шея.

— В селении две параллельные улицы, — говорит он. — Семеныч со взводом Столяра пошел по одной… Мы пойдем туда… — Шея указывает пальцем на ряд домов. — Стучим в дверь, никому не хамим, спрашиваем, нет ли случайно в доме боевиков. Здесь в обуви не принято в дом лезть, разуваться мы, конечно, не будем, но ножки при входе надо вытирать.

— Подмываться не надо возле каждого дома? — спрашивает Астахов.

— Чего у тебя с рукой? — обращается ко мне Шея, не отвечая.

— Порезался, — говорю я, глядя, как неприязненно смотрит Монах на Астахова.

— Да — с того края села, оказывается, вояки стоят, — говорит Шея. — Увидите людей в форме — не пальните случайно.

— Чего ж они так херово блокировали село? — спрашивает Язва; тон у него такой, что кажется, ответ ему как бы и неинтересен. Может быть, он в глубине сердца тоже рад, что заблокировали херово. А то бы… Понятно что.

Разделяемся на две группы. Шея с Хасаном идут по левой стороне, мы — по правой.

В первом же доме никто не открывает.

— Чего делать-то? — запрашивает Шею Язва.

— Эдак у нас гранат не хватит… — говорит Язва иронично, разглядывая длинную улицу, ожидая ответа.

— По своему усмотрению, — отвечает Шея по рации.

— Да на хрен они нам нужны, — решает Язва, подумав. И в подтверждение своих слов несильно и презрительно пинает ногой дверь. — Пошли.

Выходим со двора. Скворец бережно прикрывает за собой калитку. Где-то на другой стороне деревни бьет очередь.

— А хорошо живут… — говорит Кизя, оглядываясь на дом, не обращая внимания на выстрелы.

У следующей калитки Язва останавливается, глядя на землю.

— Сапогами натоптали, — говорит он.

— Кто? — спрашивает Скворец.

Язва молчит, глядя по сторонам. Обегаем с двух сторон белый кирпичный дом с красным фасадом. Язва с Кизей остаются у двери. Я, Степка Чертков, Андрюха Конь, Монах, Скворец идем вдоль фронтона.

— Открыто, — кивает Андрюха Конь на окно.

Не дойдя двух шагов до белых распахнутых створок, мы слышим неожиданный и резкий шум в комнате. Одновременно с другой стороны дома раздается звон, кто-то кричит. Застываю на месте, не зная, что предпринять.

Андрюха Конь делает шаг к раскрытому окну, хватает высунувшийся оттуда ствол автомата правой рукой. Автомат дает очередь, и пули брызжут по каменистой дорожке. Запустив левую руку, Андрюха подцепляет кого-то в окне и, рванув, вытаскивает наружу. Бородатый мужчина в кожаной куртке, ухваченный Андрюхиной лапой за шиворот, вертится на земле, цепляясь за вырываемый из его рук «калаш».

«Боевик!» — понимаю я и смотрю на него так, будто увидел живого черта.

Андрюха Конь вырывает из его рук автомат и несколько раз бьет прикладом этого же автомата в лоб, в нос, в раскрываемый, сразу плеснувший красным рот чеченца. Степа Чертков помогает ногами, слишком часто и поэтому не очень сильно нанося удары в бок лежащему.

Опасливо заглядываю внутрь дома, вижу ковры на полу и на стенах, мелькает платье — кто-то выбегает из дома, туда, где стоят Язва и Кизя. Бегу к дверям предупредить.

Кизя, раздувая бледные, тонко выточенные ноздри, уже держит за грудки, пытаясь остановить, женщину, чеченку, дородную бабу — это она была в доме. Кизя коротко бьет ее лбом в переносицу, она, охнув, обвисает у него в руках.