Кэролин Джесс-Кук - Дневник ангела-хранителя

Броня, которую он создал, больше не была его второй кожей: она превратилась в его живое оружие.

Что бы вы сделали? Разве тут важен вопрос цены?

Я вышла на ночной воздух, добралась до конца квартала и позвала Грогора.

Тут же в тени появилась пара ног. Он шагнул вперед с серьезным лицом, глаза его были пронзительны, как клинки.

— Скажи мне почему.

— Почему — что?

— Почему ты передумала.

Я уставилась на него.

— Мне нужно на какое-то время снова побыть Марго, чтобы исправить кое-что. Просто назови свою цену.

— Мою цену? Я разве торговец?

— Ты знаешь, что я имею в виду.

Грогор придвинулся ближе, так близко, что я смогла разглядеть вены на его шее, покрытые щетиной морщинки, расходящиеся от скул. Он так походил на человека.

— Думаю, слово, которое ты ищешь, — «возможность». Чтобы стать смертной на некоторый срок и успеть сделать то, что нужно сделать, тебе придется воткнуть затычки в обе эти штуки. — Он показал на мои крылья.

— И как это сделать?

— Я был бы глубоко польщен. — Грогор прижал руку к груди и низко поклонился. — Их нужно запечатать, или, выражаясь иначе, их следует отлучить от вечности, которая течет перед престолом Бога, дабы Бог не мог больше видеть, что ты затеваешь. Так ты получишь возможность изменить то, что следует изменить. Понимаешь?

— Давай, Грогор. Что еще?

Грогор изобразил замешательство. Я пристально смотрела на него. Он отвел взгляд и пожал плечами.

— В зависимости от твоего положения есть риск.

— И каков он?

Грогор помолчал.

— Что, как ты считаешь, подумает Бог об одном из своих ангелов, собирающихся нарушить правила?

— Я могу никогда не увидеть Небес.

— Ты можешь никогда не увидеть Небес. — Он очень медленно зааплодировал.

Но и Тео тоже.

Думаете, я хоть немного колебалась?

И вот, точно Золушка, вышедшая из своих лохмотьев и одевшаяся в бальное платье, я вышла из своего голубого облачения — в реальное время.

Я позволила Грогору положить горячие пригоршни смолы из котлов ада на мои крылья, а потом, когда вода перестала течь и ко мне вернулась способность чувствовать, я завопила от боли, ощутив на коже горячую смолу. Я задрожала, почуяв влажный холод плиток ванной комнаты под своими босыми ногами, а потом споткнулась, ошеломленная весом собственного тела, как будто на меня с большой высоты прыгнул слон.

Не так грациозно, как Золушка. Но я потеряла хрустальный башмачок.

Или, по крайней мере, свое голубое платье. Как только я разделась, оно съежилось и превратилось в маленький драгоценный голубой камень. Я спрятала его в комоде Марго. Я уже стала шпионкой в человеческом мире. Мне придется заметать следы всего, что я сделала, пока не выполню то, за что взялась. А именно: не восстановлю отношения с Тео, не залечу его раны. Может, с моей стороны это было самонадеянностью. Но я верила, что, несмотря на тяжелый провал в первом заходе, вторая попытка быть его мамой поможет мне пролить бальзам материнской любви на его боль. И может быть, я смогу запустить долговременный план, чтобы пробудить в Марго осознание того, что она нужна Тео, чтобы она поняла его беззащитность и страдания.

Я тщательно выбрала время. Я наблюдала, как юрист, занимавшийся разводом Марго, посоветовал ей провести четыре недели в реабилитационном отделении, чтобы доказать судье, что она годится быть матерью, то есть может рассчитывать на полную или хотя бы частичную опеку над Тео. Нет проблем, сказала Марго, хотя не была уверена, чего на самом деле хочет. Она знала лишь, что собирается выиграть что угодно, лишь бы доказать: она не все потеряла.

Итак, когда Марго поступила в «Риверстоун», реабилитационную клинику для богатых рядом с Хэмптоне, [44] Хэмптонс — пригород Нью-Йорка, расположен на Лонг-Айленде; любимое место отдыха состоятельных людей. я очутилась в ее квартире, отбирая одежду из ее гардероба, попивая ее молоко, занимая ее место в мире. Тео жил у Тоби, в доме за углом. Первый день я провела, завороженная ощущением кожи и волос, ощущением тепла и холода, звуком, с каким моя рука хлопает по столу, поеданием пиццы. Когда я резала четырнадцатидюймовую пиццу с корочкой сыра, двойной порцией колбасы со специями и моцареллой, я царапнула большой палец хлебным ножом. Мгновение я тупо смотрела на него, а потом капля крови, выступив на белой коже, внезапно потекла по моей руке, как красные чернила. Я почти забыла, что с этим делать, но вдруг посмотрела на вазу с подсолнухами на обеденном столе и сунула в нее руку. Рука пульсировала и горела.