Алан Холлингхёрст - Линия красоты

Ник пожал плечами: ему было совершенно все равно, читала она Джеймса или нет.

— Или подождите-ка, кажется, я что-то читала. Как же это… «Доктор Джонсон»?

— Нет, не думаю, это…

— Нет-нет, не «Доктор Джонсон», а…

— «Доктор Джонсон» — это Босуэлл.

— Там еще действие происходило в Африке… А, вспомнила: «Мистер Джонсон»!

— «Мистер Джонсон» — это роман Джойса Кэри.

— Нет-нет, я точно что-то его читала!

В это время внесли оленя и начали расставлять чистые тарелки.

— Не трогайте тарелки! Не трогайте! — вскричал Джеральд таким голосом, что немало гостей, отдернув руки от тарелок, воззрились на него с испугом. — Оленя традиционно подают на блюдах, раскаленных добела!

Правда состояла в том, что на не подогретых тарелках олений жир застывал неопрятными хлопьями.

— Да, у моего шурина есть олений парк, — объяснял Джеральд Мордену Липскомбу. — Редкое удовольствие в наши дни… Нет-нет, — продолжал он в своей обычной манере, отвечая на вопросы, которых никто ему не задавал, — самец, олень молодой, годовалый, самый лучший… — Налив себе бургундского, повернулся к Барри Груму: — Не сомневаюсь, вам понравится!

Барри закивал и начал старательно принюхиваться к оленю, словно говоря: «Вы не думайте, я не простой денежный мешок, у меня и вкус имеется!»

Ник и Рэйчел обменялись через стол мимолетными улыбками. Улыбались они не только по поводу Барри, но и по поводу Джеральда, и Ник почувствовал себя польщенным, словно ребенок, которого мать посвящает в свои секреты, скрытые от отца. На миг он задумался о том, случалось ли Джеральду и Рэйчел когда-нибудь ссориться. Если что-то такое и бывало, то, должно быть, в спальне, огражденной от чужих ушей тяжелыми двойными дверьми…

Мысль о спальне напомнила ему о Лео — и снова, стоило о нем вспомнить, в голове у Ника загремел мощный симфонический аккорд. Сегодня он смотрел, как Лео лежит на земле, на расстеленном плаще, рубашка и свитер задраны до лопаток, джинсы и трусы приспущены до колен, — и в первый раз услышал этот торжествующий аккорд, взятый всем оркестром разом. Он был сразу и высок, и низок, темная басовая медь сливалась в нем с пронзительным хором скрипок, от которого мурашки пробегали по коже; он поражал, словно удар в висок, и в то же время словно дарил крылья. Второй раз этот аккорд прозвучал, когда Лео поднялся, чтобы его поцеловать. И сейчас, пока Пенни Кент рассказывала, как увлекательно ей работается с Джеральдом, Ник вдруг услышал тот же победный гром в третий раз — и чуть не подпрыгнул, и заулыбался, смутив бедняжку Пенни, решившую, что он смеется над ней. Откуда этот аккорд? Может быть, Ник сам его придумал? Конечно, это не «Тристан и Изольда» — в «Тристане» звучит не торжество, а катастрофа. Явилась ужасная мысль: возможно, это Рихард Штраус, и изображает этот аккорд какую-нибудь мерзость, вроде обезглавливания или убийства топором. Но для Ника в нем заключалось лишь неописуемое — и от этого пугающее — счастье.

— Как тебе в аспирантуре? — мягко поинтересовалась Пенни, словно сочувствуя бывшему оксфордцу, которому приходится продолжать учебу в заведении рангом пониже.

В студенческие годы Ник и Пенни никогда не встречались, и слово «Оксфорд» обозначало для них разные вещи, однако сейчас Пенни обращалась к нему как к товарищу.

— О, отлично! — ответил Ник и тут же, из той же оксфордской солидарности, добавил: — Конечно, это совсем не Оксфорд. Ничего похожего. Само здание очень мрачное. Я недавно узнал, что факультет английской литературы расположен в помещении бывшей матрасной фабрики.

— Да что ты?! — воскликнула Пенни.

— Да, там довольно уныло. Неудивительно, что половина преподавателей пьют.

Пенни звонко рассмеялась, и Ник почувствовал себя предателем. На самом деле он питал глубокое уважение к профессору Эттрику, обнаружившему в его диссертационных тезисах такие глубины, которых сам Ник и не подозревал. Однако работа продвигалась туго: в библиотеке, над книгами, он в основном мечтал о Лео, и длинные сложные фразы Мередита и Джеймса замедлялись и распадались в его мозгу на бессвязные воспоминания о прошедших свиданиях. Ник чувствовал себя виноватым: ему хотелось оправдать доверие профессора, хотелось быть таким, каким тот его видит — глубокомысленным и преданным своему делу молодым ученым.

— Значит, ты работаешь над Генри Джеймсом? — спросила Пенни.

— Да, — ответил Ник.

Кажется, эта тема не была для нее темным лесом, однако она заметила только: