Виталий Безруков - Есенин

— Все сделаем, как он велит! Учиться так учиться, — твердо сказал Александр Никитич, осторожно прижимая каравай к груди и отрезая каждому по куску хлеба.

— Может, повременим… — Татьяна Федоровна достала из печки чугун с картошкой и, прихватив тряпкой, поставила его в центр стола. — Может, погодим, пока Сережа вернется, а?

— Чего здесь ждать? Жди не жди, все одно: деревня! Ехать надо в Москву, правильно Сергуха пишет!

Он, не вставая, повернулся к иконам и, трижды перекрестившись, скороговоркой прочел «Отче наш». Чтобы не обижать родителей, обе дочки тоже смиренно перекрестились.

— А че, молока нет, что ли? — спросил отец.

— Ой, забыла! — спохватилась мать. — Шурка, слазь в погреб, там на полке в кринке, утрешнее еще осталось. — Пока Шурка бегала за молоком, мать подала глиняные кружки. Разливая всем молоко, она поглядела на Шуркины губы, на которых остался след от сметаны. — Ох, лизоблюдница, — покачала она головой.

По очереди вынимая картошку из чугунка, они стали есть, запивая ее молоком, чтобы не обжечься.

— А когда Сергей вернется с этой Дунькан, тогда и Шурку пристроит, — сказал отец, ласково глянув на младшую дочку. — Здесь что? Одна погибель! Чем тут жить!.. А Катька у нас боевая, как Сергуха! Не пропадет!

— И я с Катькой хочу! Я тоже боевая! — встряла Шурка.

— Остынь! — цыкнула мать. — Боевая… ложкой за столом… да… трудно будет нам теперь без Сереженьки-то! Кать, можа, друг денег даст… этот, ты же его знаешь, отец?

— С лошадиной мордой который? Толя Марьин-граф, кажется, зовут его, — припомнил Александр Никитич.

Катя поперхнулась:

— Анатолий Ма-ри-ен-гоф! — смеясь поправила она отца.

— Ну, Мариенгоф! Хрен редьки не слаще!.. Пришлет он, как же, дождетесь!.. Ты, Катя, с этой подружись, с черненькой, что увивается вокруг Сергея нашего, сходи к нему, — предложил он и, облизав ложку, положил ее на стол.

— Бениславская Галя, что ли? Любит она Сережу, а не увивается! — заступилась за подругу Катя.

— Я и говорю, любит… увивается! — усмехнулся отец, вылезая из-за стола. — Вот она и постарается! Да ты и сама в книжную лавку на Никитской сходи! Скажи: так, мол, и так, дайте деньги за Сергея Есенина! — Он обулся и, прихватив с собой кисет, направился к дверям.

— Пойду на скамейке посижу, подымлю, пока самовар поспеет.

Уже темнело. Далеко за Окой узкой полоской багровело небо. Александр Никитич присел на скамейку. Горький осадок лежал у него на душе. Он с тоской вглядывался в необъятную даль, простирающуюся за рекой, и в этот момент взгляд его как бы пронзил эту громаду расстояния и он отчетливо увидел там, вдали, своего Сергея, такого родного и единственного! У него заломило вдруг сердце, и он прижал его рукой. «Сережа! Сергуха ты мой!» — шептал он, боясь, чтобы кто-нибудь не услышал и не увидел его слез.

— Лина! Вы не могли бы перевести на английский язык мои стихи? — спросил как-то Есенин, когда они с Кинел остались вдвоем. Айседора в это время вела переговоры со своим импресарио Солом Юроком относительно турне по Америке. Кинел немного испугалась, но, видя, что Есенин абсолютно трезв и его просьба не праздное любопытство, неуверенно пожала плечами:

— Сергей, поймите (при Дункан, зная ее болезненную ревнивость, она всегда звала его только по имени-отчеству), ваша поэзия необыкновенно лирична, и ее музыка заключена в звучании русских слов, в русской фонетике. Мне кажется, она будет коряво, искаженно звучать на другом языке.

— Я прошу вас, Лина! — Он подошел к Кинел и нежно погладил завитки ее русых волос. — Я настаиваю! — Его пальцы уже ласкали ее шею, обнаженные плечи. Есенин давно заметил, что Лина неравнодушна к нему, — когда Айседора приставала к мужу с поцелуями, Лина опускала голову или отворачивалась.

Теперь, чувствуя прикосновения Сергея, Лина испытывала сладкую истому во всем теле. В голове появилось легкое опьянение, ее передернуло от нервного озноба, от непреодолимого желания отдаться ему. Она поглядела в его васильковые глаза, в которых горели озорство и удаль деревенского хулигана, но в то же время было столько райской нежности и наивной доверчивости, что ей захотелось просто пожалеть Есенина, защитить его по-детски уязвимую душу, которую он пытался спрятать за личиной пьяницы и скандалиста. С трудом взяв себя в руки, она мягко высвободилась и отошла к окну.

— Не надо, Сережа! Я не ханжа, но я не могу просто вот так… Не сердись! — добавила она ласково.