Виталий Безруков - Есенин

— Где же тут злой умысел? Ну, Москва? И что? — заспорила Райх, вставая с дивана.

— А то, — Мейерхольд снова понизил голос, — что наше советское правительство в Москве — вот что сразу бросается в глаза. Есенин в своем «Пугачеве», — он, оглянувшись на дверь перешел на шепот, — отразил Антоновское восстание в Тамбове. Удивляюсь, что эту «историческую ошибку», как ты сказала, до сих пор не заметил ни один из «литературоведов» ВЧК! И вот еще… Сядь, прочти сама. В монологе Бурнова читай.

Райх присела на диван.

«Луну, как керосиновую лампу в час вечерний, зажигает фонарщик из города Тамбова», — торопливо прочел он ей сам, не дожидаясь, пока она найдет нужные строчки. — И в других монологах разгромленных повстанцев слышен стон, который прокатился по Тамбовской губернии после того, как Тухачевский смел с лица земли несколько сотен деревень с восставшими крестьянами… Вот еще этот монолог прочти. — Мейерхольд отдал ей «Пугачева», а сам встал и закурил папиросу.

начала по-актерски громко, с выражением читать Райх. Мейерхольд испуганно приложил палец к губам.

— Потише, Зиночка, твой голос и за стеной услышат, — умоляюще улыбнулся он жене и отошел к окну.

— Именно сорок или пятьдесят тысяч уничтожил Тухачевский, занимаясь умиротворением восставших, — уточнил Мейерхольд, задумчиво глядя в окно.

— Ужас какой! И Сергей, ты считаешь, про это написал? — спросила Райх, потрясенная таким открытием.

Мейерхольд повернулся к жене и утвердительно кивнул головой:

— Он гениально зашифровал! Для потомков. Хочет донести правду. — Пройдясь по кабинету, после недолгого раздумья поставил точку: — Если в театре, Зиночка, это все оживить… Представляешь, к чему может привести подобная ассоциация пугачевского бунта с его подавлением из Москвы! Нет, Зина, я на это не пойду! У нас маленькие дети, в конце концов!

— Надеюсь, ты ни с кем не поделился своим открытием? — Зинаида подошла к письменному столу, нашла резинку и стала тщательно стирать карандашные пометки, сделанные Мейерхольдом.

— Господь с тобой, Зиночка! Только тебе! — Он благодарно обнял жену за плечи. — Но боюсь, если я догадался, то почему и другие не смогут?

— Другие не смогут, только гений может понять гения! Как же ты ему откажешь? — спросила Райх, сдувая катышки со страниц. — Для Есенина это будет тяжелым ударом. Он рассчитывал на тебя!

— Придумаем что-нибудь, — пожал плечами Мейерхольд. — Скажу, что мой творческий метод бессилен пред есенинской трагедией. — Он вопросительно поглядел на Райх, словно проверяя, как она отнесется к такому объяснению, но лицо Райх было холодно, непроницаемо.

— Какой ты у меня умный муж, Севочка! Символично звучит в твоих устах: «пред есенинской трагедией». «Есенинская трагедия» — трагедия крестьянина в цилиндре? — Лицо Райх стало совсем чужим. — Ты глубоко прав, мастер! «Пугачев» — трагедия не для сегодняшнего дня. — Она захлопнула есенинского «Пугачева», открыла стеклянные дверки книжного шкафа и спрятала его среди томов собрания сочинений Пушкина. Потом молча вышла в детскую, плотно прикрыв за собой дверь.

Оставшись один, Мейерхольд долго ходил по кабинету и курил одну папиросу, прикуривая от другой.

«Сколько уже прошло, как они расстались… а она по-прежнему любит Сергея! Иначе бы не встречались тайком. Что делать? Если они снова сойдутся, она погибнет. Имею ли я право допустить это? У нее дети. И я законный муж, в конце концов. Надо что-то предпринять».

На полке купе салон-вагона лежит Есенин и, закрыв глаза, поет с надрывом во весь голос:

Поет Есенин, а в мыслях с ней — такой красивой и высокой, с волосами цветом в осень и омутом усталых светло-карих глаз. С той, что осталась в Москве, — с Гутей Миклашевской, спокойной и тихой и прекрасной в своей красоте.

— Ты чего лежишь и стонешь? Нарушил его мечты Мариенгоф, без стука отворив дверь. — Пошли, там у Ваньки гости! Водки — залиться! Сергей, слышишь?

— Чего? — очнулся Есенин и поднял голову.

— Водки, говорю, много, пошли! Вставай!