Виталий Безруков - Есенин

Есенин стал снимать с нее прозрачный халат, но Айседора выскользнула из его рук.

— Ти гений! Ти ангель! Ти щерт! — Она соскочила со стола, подбежала к зеркалу и, взяв ярко-красную помаду, написала на стекле большими буквами: «I love Ezenin!»

— Я лублю Езенин! Карашо?..

Есенин подошел к зеркалу. Долго, пристально глядел на надпись, и вдруг лицо его исказилось гримасой страха: ему померещилось, что буквы на зеркале начали постепенно кровоточить, каплями стекая по стеклу. Есенин вздрогнул, обернулся к Айседоре:

— Изадора! Там… там кровь! Посмотри, кровь! — Но Дункан, не понимая его испуга, улыбалась, продолжая ластиться к нему:

— Лублу, Сереженька! Лублу! I love you!

Старинные часы в гостиной пробили восемь раз.

— Oh, my God! — встрепенулась Айседора. — Уже восемь?! Меня ждут дети! Школа танца! Ирма, Ирма! — позвала она свою ученицу и приемную дочь, которую привезла собой в качестве помощницы. — Ирма, быстро одеваться! — скомандовала она вошедшей Ирме, проходя в спальню. — Дети уже собрались?

— Да, Айседора. Тридцать детей ждут. — Ирма чопорно поклонилась Есенину, проходя следом за Дункан. — Шнейдер тоже здесь. Он сносно говорит по-английски и по-немецки.

— Ты сказала, тридцать? О майн гот! Луначарский обещал мне тысячу! — возмущалась Айседора, надевая перед зеркалом красную блузку. — Посмотри, Ирма! Я хочу выглядеть, как товарищ! Красный товарищ! Езенин! Смотри! Красный товарищ, карашо? Yes? — спросила она.

— Ну, Изадора! Карашо! Ес! — насмешливо ответил Есенин.

Довольная собой, Дункан чмокнула его в щеку.

— Лублу Езенин! Я чичаз! — Она открыла дверь и тожественно и величаво проследовала в зал.

— Товарищ Есенин! — Ирма задержалась около Есенина. — Там пришли какие-то типы. Спрашивают вас. Мне кажется, они очень пьяные!

— Хрен с ними, — ухмыльнулся Есенин. — Пусть идут сюда!

— Товарищ Есенин, Айседоре будет неприятно! — запротестовала Ирма. — У нее сейчас будут занятия с детьми! Школа Дункан! Вы можете это понять? Вы… — хотела она что-то еще добавить, но Есенин так выразительно посмотрел на нее, что та, прикусив язык, ретировалась вслед за Дункан.

Послышались голоса, и в кабинет ввалились Якулов с Кусиковым.

— Здорово, Серега! — заорал Кусиков. — Как ты тут? Да! Жилище для поэтов! — Он обошел кабинет и уселся на край письменного стола. — Ай да Сергун! Ухарь-купец! В халате! Ни хера себе!

— Не лайся здесь по-матушке, Сандро! — Есенин кивнул на дверь в зал, где была Дункан.

— Фу-ты ну-ты! Надо же! Давно ли Серега материться перестал? — не унимался Кусиков.

— Ты чего пристал к Сереге как банный лист, — поморщился Якулов. — Давайте лучше выпьем, а то башка трещит после вчерашнего… Чего только не пили… Здорово повеселились.

— Я работаю, — Есенин кивнул на лежащие на столе стихи. — Ты же знаешь, когда работаю, я не пью…

— Верно, Сергун, если пьянка мешает работе… брось работу, — заржал Кусиков. — Черт с тобой, мы и без тебя выпьем! — Он достал из оттопыренных карманов пальто бутылку водки и стаканы, протянул Якулову.

Расположившись на столе, они разлили по полстакана и чокнулись.

— За Серегу!

Залпом выпили. Есенин брезгливо передернулся:

— Как вы можете?!. Водку?! С утра?!!

— Очень хорошо!! — парировал Кусиков.

Из-за двери, ведущей в зал, послышалась музыка. Есенин подошел, легонько приоткрыл ее и заглянул в образовавшуюся щель. Он увидел свою божественную Изадору в окружении тощих детишек, с испугом слушающих странную тетю в нелепом одеянии.

— Дети! Я не буду учить вас танцам! — торжественно говорила она ничего не понимающим детям. — Вы будете танцевать, когда захотите! Я хочу научить вас радоваться — порхать как бабочка в траве, дышать легко и свободно, как птицы. Я хочу, чтобы детские руки могли коснуться звезд и обнять мир! Переведите, — обратилась Айседора к Шнейдеру.

неожиданно пропел Сандро, притопывая ногой. — Это про тебя Мариенгоф вчера сочинил! — осклабился он, икнув.

— Тихо, вы!.. — Есенин осторожно прикрыл дверь и подошел к друзьям. — Зря вы так. Вы же ее совсем не знаете! Она баба добрая, чудная только. — Он решительно налил себе водки и выпил. — Пошли отсюда… Только скорее, а то Айседора вернется, — и спрятал листки со стихами в стол.

— Ура, Серега! — крикнул Кусиков, но Есенин сунул ему под нос кулак:

— Тихо, сказал! А то вот закусишь, Кусиков!