Виталий Безруков - Есенин

— Так я тебе и выдал своих осведомителей!.. Мир не без добрых людей. Да и имя Есенина для многих серьезней, чем ты думаешь… Веришь? Я знаю одного человека, так вот, Есенин — это его Религия! Каково? А? Это в наше время, когда разрушена всякая вера, в том числе и в светлое будущее всего человечества!..

Хлысталов говорил с какой-то юношеской взволнованностью, глаза его светились восторгом, худощавое тело напряглось, готовое к действию.

— Ладно, не заводись! — Велинов посмотрел на часы. — По поводу слежки я проверю по своим каналам, обещаю.

— Спасибо, друг, ты-то меня знаешь. — Хлысталов легко поднялся с дивана. — Мне важна только истина! А истина превыше царей — так гласит Священное Писание…

— Ну, раз Священное Писание на твоей стороне, то успех твоему расследованию гарантирован, — отшутился Велинов и неожиданно предложил:

— Слушай, давай махнем сейчас вдвоем в сауну, а? Там и поговорим. Я прямо помешался на бане! Шлаки выгоняю каждую неделю! Ну! Поедем! — уговаривал он друга, видя, что Хлысталов колеблется. — Расслабляться надо, Эд! Стрессы снимать! Через пару-тройку часов как заново родился! Давай! Тебя же никто не ждет! У меня есть такая банька в Сокольниках — закачаешься!

— А что, я не прочь! — сдался Хлысталов на уговоры. — Какой же русский не любит быстрой езды и жаркой бани!

— И езду организуем! — многозначительно подмигнул Велинов. — Только как с сердцем, Эд, выдержишь?

— Да хрен с ним, с сердцем! Понемногу можно, мой врач разрешает…

— А ты плати ему больше, он тебе тогда все разрешит, как в том анекдоте, — засмеялся довольный Велинов. Он подошел к столу и, нажав кнопку, приказал: — Андрей, машину к подъезду! Я по делам. Сегодня уже не буду!

— Может, на моей? — предложил Хлысталов, когда они шли по коридору. — Мы же в баню едем… неудобно как-то…

— Если мы на твоей старушке прибудем, нас на порог не пустят… А потом, вдруг и впрямь за тобой «хвост», а? — шутливо сдвинул брови Велинов.

— А куда же мне ее?

— От нашей конторы машины еще не угоняли, а уж такую, как твоя…

Нарушая все правила дорожного движения, с мигалкой на крыше, несся по Москве черный БМВ. Развалясь на мягких кожаных сиденьях лимузина, Велинов с Хлысталовым снисходительно поглядывали на торчащие в пробках автомобили и переговаривались вполголоса:

— Если ты убежден, что было убийство, должны быть мотивы преступления: кто и за что! — сказал Велинов, устало прикрыв глаза.

— Вот тут вся закавыка, — с готовностью ответил Хлысталов. — Как только я определю, за что, то есть кто заказал убийство, найти исполнителей будет делом техники, как говорится.

— Ну, за что его могли убрать? За стихи, что ли? — голос Велинова стал вкрадчиво-доверительным.

— Смотря за какие! За иные стихи в тридцать седьмом давали десять лет без права переписки, то есть вышку! Как отцу моему… А у Есенина — «Страна негодяев»! — возмутился Хлысталов, но Велинов успокаивающе похлопал его по колену:

— Это было при Сталине, Эдик, не забывай!.. И потом, не так громко… спокойней рассуждай!..

— Эту версию я тоже отрабатываю! — тихо, но твердо произнес Хлысталов.

— Что Сталин? Сталин и Есенин? Не смеши! Если уж отрабатывать политическую версию, то единственным заказчиком убийства Есенина мог быть только Троцкий. Есенинские высказывания в его адрес: «Не вернусь в Россию, покуда там правит Лейба Троцкий» — это вызов, и кому? — Велинов, сам того не желая, стал помогать Хлысталову своими рассуждениями опытного чекиста-контрразведчика.

— Уж больно просто: обиделся — убил! — отрицательно помотал головой Хлысталов.

— Как посмотреть, Эдик. Привлечение самого талантливого поэта — бунтаря на свою сторону могло надежно защитить Троцкого от своих противников — Каменева, Зиновьева и Сталина. А этот триумвират везде, где только можно, заявлял: «Троцкий — Бонапарт, рвущийся к власти, чтобы стать могильщиком большевистской революции».

Хлысталов тоже считал эту версию главной, но ему нужны были доказательства. Теоретические рассуждения генерала ФСБ были косвенным подтверждением правильности его предположения, но он делал вид, что не соглашается, и это распаляло Велинова.

— Так вот, многие люди в стране, и прежде всего крестьяне, связывали с именем Троцкого свои бесконечные беды и страдания при большевистской власти. И Есенин, его слава национального, я подчеркиваю, национального крестьянского поэта, имевшего уже мировую известность, его талант как воздух нужны были Троцкому для укрепления собственного авторитета.