Виталий Безруков - Есенин

— Я представляла себе, что буду жить товарищем среди товарищей и проведу остаток жизни в красной фланелевой блузе, — продолжала она прерванный разговор. — Я была охвачена надеждой, что мое творчество и моя жизнь станут частицей прекрасного будущего России…

Зингер закашлялся дымом:

— Ты… ты… ге-ни-аль-ная, Айседора, в своем сумасшествии… Россия! Кха-кха-кха… Я не помню, у кого читал: «Они варвары… дикие пьяницы, и… могут только разрушать!» Точнее не скажешь! — Зингер ткнул окурок в пепельницу и прошел в ванную. Набрал стакан воды и, прополоскав горло, крикнул:

— Россия всегда была и будет на задворках Европы!

— Я уже слышала нечто подобное — тоже крикнула ему в ответ Айседора. — Русский посол (бывший, разумеется) встал передо мной на колени и умолял не ездить в Россию. Уверял, что уже на границе мы с Ирмой будем изнасилованы и что нам придется питаться супом с человеческими отрубленными пальцами! Глупость какая! Россия — великая страна! Да, там сейчас трудно! Люди плохо живут! Но там есть то, чего давно уже нет ни в Европе, ни в Америке…

— Я знаю, чего нет в Европе и нет в Америке, — язвительно сказал вошедший Зингер, — твоего Есенина! — Пока Дункан разглагольствовала о России, он успел принять душ и теперь, одетый в белый махровый халат, вытирал полотенцем голову.

Айседору задел менторский тон Зингера, и она бросила ему с вызовом:

— Да, в Европе нет души! Нет чувства! Есенин и то и другое! А холодному расчетливому миру дельцов душа и чувства только мешают!

Зингер бросил полотенце на кровать и присел к ней на подлокотник кресла.

— Оставь его, Айседора! — попросил он примирительно. — Клянусь, все будет по-прежнему: у тебя будет и твоя школа, и театр, в котором ты будешь царить! — Он стал ласкать ее обнаженные плечи. — Все мои деньги я брошу к твоим ногам! Неужели ты можешь перешагнуть через мою любовь? Нашу любовь?! — Он опустился на ковер и обхватил ее голые колени.

— Зингер, ты обладал только моим телом, душа же моя была всегда свободна и тебе не принадлежала… Да она и не интересовала тебя! — Дункан оставалась холодной и неприступной.

— Что за бред?! — взорвался Зингер. — Душа! Есть поступки, которые человек совершает во имя любви, и только!

— Любви, Зингер! Любви! — загадочно улыбнулась Айседора.

— А любовь — это стремление двух полов друг к другу! Все остальное бел-ле-трис-ти-ка! Выдумка поэтов! Беллетристика, и все! — не сдавался Зингер, приводя, как ему казалось, веские аргументы.

Оттолкнув его, Дункан встала.

— Ты дашь денег, Зингер? — спросила она высокомерно.

Лоэнгрин молчал, опустив голову и обхватив руками колени. Чуда не произошло. Айседора не вернулась к нему. Она провела с ним эту ночь за деньги!

— Ты что, не слышишь, Лоэнгрин? — ткнула она его коленом.

Зингера охватила злоба.

— Я дам деньги, но только если они пойдут на твою школу, а не этому сумасшедшему Есенину!

Дункан молча сорвала с себя драгоценное ожерелье и швырнула на ковер. Сняв ночной халат и не стесняясь своей наготы, стала не торопясь одеваться.

— Ты уходишь, Айседора? — Дункан молчала. — Ты сделала выбор! Ты идешь к нему! Ты гляделась в зеркало?.. Сколько лет тебе и сколько ему? Он бросит тебя, помяни мои слова! В Москве он бросит тебя, но будет поздно! Ты будешь одна… и я уже никогда не приду тебе на помощь!..

Айседора оделась и подошла к зеркалу.

— Одна?.. Ну, что ж! Одна так одна! — Она повертелась, оглядывая себя со всех сторон, расчесала волосы. — После смерти детей мне уже все равно… Есенин из-за меня приехал сюда… Но ему плохо, он не может здесь писать! — говорила Дункан своему отражению. — Ему надо домой, в Россию! В Россию!..

— Ты обрекаешь себя на страдания, — в отчаянии крикнул Зингер.

— Мне не привыкать! — бросила, уходя, Айседора. — Адье!

Есенин приоткрыл глаза. Приходя в себя, долго глядел на бледный квадрат окна. Тяжело, как пудовые гири, заворочались в голове первые мысли: «Утро уже?.. О-о-ой! М-м-м! — попробовал он голос. — М-м-м!!» В горле надсадно першило. Продолжая глядеть в окно мутными глазами, он прохрипел:

— «Месяц умер… Си-не-ет в окошко рассвет… Ах… ты ночь… что ты, ночь, наковеркала?..» — Потом он огляделся. Увидев лежащую рядом, спиной к нему женщину, обхватил голову руками и жалобно застонал: — О-о-ой! О-о-ой! Иза-до-о-ора!.. Эй, Изадора! — Он толкнул женщину в бок, и та повернулась. — Мать честная! Лина? — изумился Есенин. — Ни хрена себе! Ты тут как оказалась?! А?..

Лина закуталась в одеяло до самого подбородка.