Виталий Безруков - Есенин

— В каждом углу Европы уже человек висит на самом краю бездны и лихорадочно, изо всех сил, живет в поте лица. Жизнь — страшное чудовище, и счастлив тот человек, который может наконец спокойно протянуться в могиле: так я слышу голос Европы, и никакая работа, и никакое веселье не могут заглушить его. Здесь ясна вся чудовищная бессмыслица, до которой дошла цивилизация, ее подчеркивают напряженные лица богатых и бедных, шныряние автомобилей, лишенное всякого внутреннего смысла!

Есенин выпалил все это на одном дыхании, как старательный ученик, хорошо выучивший урок. Он побледнел, на лбу выступила испарина.

— Боже мой, неужели ваша оценка цивилизации такова, господин Есенин? Так жестоко?! — в один голос запричитали журналисты.

— Нет! Это я процитировал Александра Блока, когда он побывал здесь лет пятнадцать назад! — Есенин засмеялся, довольный, что подцепил их. — Италия его взволновала лишь воспоминаниями о Данте, а реальная окружающая Италия ужаснула. Итальянцев он сравнил с «цивилизованными обезьянами».

— А вы, по истечении этих пятнадцати лет, как вы смотрите на Европу, пережившую мировую войну, революции? — задал вопрос все тот же въедливый журналист.

Есенин отмахнулся от него, как от назойливой мухи.

— Ну хоть несколько слов о Париже!

Радостное настроение Есенина начало портиться. Он посмотрел в крысиные глазки репортера и бросил ему свысока:

— Париж — не то, что Москва с Воробьевых гор. Париж с Монмартра — это картина тысячелетней бессмыслицы, величавая и бездушная, ни одной крупицы золота и киновари — все черно-серое море, как океан, по которому я плыл. А при всем благополучии европейцев, духовная смерть — налицо. Сплошное кладбище… — Есенин подождал немного, давая возможность журналистам записать сказанное, и, вновь оглядевшись вокруг себя, зло припечатал. — Все эти люди, которые снуют быстрее ящериц, — не люди, а могильные черви, дома их гробы, а материк — скелет!

— Но, господин Есенин, как же так? — попытались завязать спор журналисты, но Есенин встал и, подняв над головой сжатый кулак, рявкнул:

— Все! На хер! Больше не хочу! Достали! Сандро, друг, гони их в шею!!!

Пока Есенин отвечал на вопросы репортеров, Дункан и Мери Детси тихо разговаривали в стороне.

— Мери! Ты даже не представляешь, как я рада тебя видеть! — обняла и расцеловала Дункан свою подругу.

— Что с тобой, Айседора? Ты так похудела! У тебя круги под глазами! — расплакалась Мери.

— Не спрашивай меня сейчас ни о чем. Позже объясню, — ответила Дункан и, поглядев в сторону Есенина, добавила: — Что бы я ни делала, ничему не удивляйся! И пожалуйста, забудь о том, что я великая актриса! Поистине великий — это он, поэт Сергей Есенин, а я… я просто склоняю голову перед его гением!

Все это она произнесла, с опаской поглядывая на мужа.

— Хорошо, хорошо, — постаралась успокоить ее Мери. — Правда, я ничего не понимаю… Ну ладно!.. Айседора, я заказала вам номер в фешенебельном отеле «Крийон», где тебя хорошо знают…

— Мери! Нас устроят две скромные комнаты: в одной мы с Сергеем, другая — тебе! — перебила ее Дункан, ласково взяв за руку.

— Почему? — изумилась Мери.

— Приходится экономить! Почти все сбережения истрачены, и новых поступлений не предвидится, — честно призналась Айседора, виновато опустив голову.

— Боже мой! Боже мой! И это Айседора Дункан! — всплеснула руками Мери. — Дорогая моя, что ты сделала с собой? Я помогу тебе! Кстати, здесь Зингер! Он справлялся о тебе, он хочет с тобой увидеться!

— Тихо, Мери! Ради бога! Тихо! Есенин услышит! — Дункан с испугом загородила собой подругу, забыв, что они разговаривают по-английски и Есенин не сможет их понять. — Зингер — это хорошо! Может быть, мы увидимся… но… — И она поглядела на Есенина, стоящего в обнимку с Кусиковым и Линой Кинел.

— Дунь! Ну, что ты там? Мы едем или будем торчать на этом промозглом перроне? Сандро, я прошу, распорядись насчет багажа!

Кусиков, позвав носильщиков, направился в вагон выгружать многочисленные чемоданы.

— Это моя самая близкая подруга, Мери Детси, — представила Дункан молодую женщину. — Она специально приехала из Англии.

— Гуд дей! — Мери отчужденно протянула руку. Почувствовав ее неприязнь, Есенин вызывающе бесцеремонно, обнимая Лину Кинел, заявил:

— А это Лина Кинел, наш секретарь и переводчик моих стихов, и кроме того, она очень хорошо поет русские песни! Поздравляю вас со светлым праздником — нашим прибытием в Европу! Айседора! Едем праздновать!