Николас Борн - Фальшивка

За прожитые здесь дни он успел узнать всех служащих «Коммодора», сменявшихся ежедневно ближе к вечеру. Почти все они отличались одинаковой приторно-сладкой предупредительностью, и, кстати, в любой ситуации – когда обслуживали и когда заставляли ждать. Но иногда Лашен случайно перехватывал чей-нибудь бдительный, полный решимости взгляд кого-то из них, пожалуй, они и в самом деле «контролировали» холл. Ни на ком в особенности не задерживаясь, такой взгляд скользил, не привлекая к себе внимания, никто не мог почувствовать, что за ним следят, персонал отлично владел собой и сохранял незаинтересованное выражение, если посмотришь на кого-нибудь из них в упор. Как проворны официанты – Лашен зашел в бар выпить кофе по-турецки, – они с самого начала показались ему подозрительными. Однажды он открыто наблюдал за официантами, которые занимались своими делами, причем с работой справлялись умело и все же с таким видом, словно одновременно еще чем-то заняты, чем-то несравнимо более важным, и Лашен почувствовал тревогу. Значит, когда на них не смотришь, эти люди, зная, что за ними не наблюдают, замышляют что-то против тебя. Нельзя забывать, напомнил он себе, они же арабы, глядя на них, невозможно отделаться от ощущения, что даже среди своих, в своем лагере, они то и дело становятся перебежчиками; коварство, интриги – это же у них в крови, это неискоренимо.

Обедать он пошел в маленький ресторан на улице Манара; не ресторан, собственно, а лишь пара столиков на террасе под навесом. Со стороны улицы у входа горели две лампочки, наверху висел инфракрасный обогреватель. Время было раннее – половина седьмого. Он заказал бифштекс с печеным картофелем и поллитра божоле. Вино хозяин подал вместе с фисташками, затем принес на тарелке белые лепешки и мисочку с хуммусом. На хозяине был длинный белый передник, порядком замызганный, в пятнах жира, и почему-то это сразу внушило бесконечное доверие к этому человеку. Наконец-то человек, который занимается по-настоящему нужным делом, причем в одиночку, хозяин заведения прежде всего сам заинтересован в том, чтобы ему доверяли, не лезет из кожи вон, чтобы угодить, а просто работает на совесть. Наконец-то человек, в котором чувствуется нечто определенное, не то что все эти старательно заметающие следы лакеи с их тактикой вежливости. Еда была очень вкусной. Пожалуй, все свои опасения он прогнал, настолько все здесь отвлекало от неприятных мыслей. Он почувствовал в себе удаль – теперь не сплоховал бы, случись что-то непредвиденное, вызывающее содрогание. А пускай случится, пускай даже с ним самим стрясется что-нибудь страшное. И уверенность появилась – он все-таки сумеет убедить Ариану в том, что нужен ей. И Грете решил написать письмо, но уже совсем другое, завтра же напишет, откровенно, определенно и ласково, напишет, что он предлагает насчет детей, а что предлагает? Это наверняка придет в голову сегодня вечером. В деталях он еще ничего не представлял себе, но знал, что непременно оставит им все материальное – дом и тому подобное. Туда он скорей всего уже не вернется, а значит, отдаст Грете и весь тот край, места, которые любил больше всего на свете. Да, придется, в любом случае, это будет – если не считать детей – самое дорогое, от чего он откажется. А с детьми можно встречаться где-нибудь на стороне, пожалуй в Гамбурге, он к ним будет приходить или пусть они приезжают к нему.

Все это он решил написать Грете, как только станут ясны детали. Надо рассказать и Ариане, без долгих хождений вокруг да около, довольно уж хожено, вот тогда их отношения наконец станут реальностью. А еще можно поговорить в редакции – пусть направят сюда на постоянную работу, тогда он и после окончания войны сможет остаться с Ариадной, насовсем остаться, здесь, в Ливане, или в Дамаске. Почему бы и нет?

Он вытер пальцы, закурил и попросил принести еще чашку кофе. В углу террасы на столике стояло несколько клеток с птицами, одна на другой, целая иерархическая система птичьих клеток. Оказывается, он смотрел на них вот уже несколько минут.

Он был уже неподалеку от дома Арианы, как вдруг в небе вспыхнуло зарево, раскрылись глубокие, сверкающие ларцы, переливающиеся дарохранительницы, и свет в них был обращен внутрь. Гранаты свистели и выли, взрывались с глухим рокотом, доносившимся будто из-под земли. Земля содрогалась, грохот такой, что весь воздух и даже взгляд вздрагивает, подумал он, а ведь живущие в этих кварталах спокойно сидят дома и ужинают. А на душе легко, даже весело, правда, чего-то для настоящего веселья все же не хватает.