Лесли Эпстайн - Сан-Ремо-Драйв

Барти продолжал вертеться.

— Берегись! Берегись! Я могу наслать проклятье!

— Да? — сказал Манн. Видно было, что он не узнал ни Барти, ни меня. — Ваш брат?

— Он нарядился, — глупо объяснил я. — Для Хэллоуина. Я Ричард. С этой улицы. Дом тринадцать сорок один. Якоби.

Ах. Я понимаю. Вы сын прелестной Лотты.

Я отчетливо вспомнил ту минуту, когда мать спросила гостя, до тех пор державшегося несколько отчужденно, где бы он хотел сидеть за ужином.

Со своего насеста на лестнице я увидел, как он улыбнулся и взял ее за руку.

— Мне это совершенно безразлично, — ответил он, — только бы рядом с прекрасной хозяйкой дома.

А сейчас из глубины дома с рычанием выскочил громадный пес.

— Пако! Nein! [72] Нет! ( нем. ) — крикнул писатель и захлопнул перед его носом дверь.

Мы ретировались на другую сторону улицы.

— Он нацист, — сказал Сэнди. — Надо с ним расправиться.

— Это фашистская собака, — сказал младший Ковини, Пат.

— Ага, — подтвердил его брат, лев. — Я видел этих собак в кино. Их учат нападать на людей.

— Так что будем делать? — спросил Нед. — Намылим ему окна?

— Я к фашистскому дому не подойду, — объявил Уоррен. — Вы ее разглядели? Собака бешеная. У нее слюна изо рта течет.

Гордон сказал:

— Видали его машину на дорожке? Задрипанный «шевроле». На «шевроле» ездит. Значит, спорить могу, шпион. Проколем ему шины.

— Точно, — подтвердил Тим. — Шпион. Спустим ему шины.

Лев и тигр воскликнули:

— Это наш долг!

В темноте шайка двинулась вперед к хвосту маленького купе. Но Барти поднял свои светящиеся кости — лучевую и локтевую. Он был самый младший среди нас — оголец или шекспировский шут. Его смех заставил нас замереть на месте.

— Страшные дела начнутся! Ужасные дела! Берегись со своей семьей. — Тут Барти помотал белым черепом. — Смерть, — пропел он. — Смерть твоим детям. Всем вам смерть!

Моя сумка уже полна была игрушек и размякших шоколадок. Однако мы с Барти продолжали идти с остальными по Сан-Ремо к его началу — мы знали, что Грегори Пек будет раздавать фрукты и имбирные коврижки в виде человечка. Я был последним в очереди.

— У президента шансов мало, — сказал он мне, взрослый — взрослому.

Я положил его яблоко в сумку и кивнул:

— Что случилось с людьми? Разве мы воевали в войне не за идеи Демократической партии? Как можно отдавать то, что завоевали?

— Представь себе маятник, — сказал Пек. — Так же — политика у нас в стране. То влево качнется, то вправо. Но всякий раз, когда влево, она идет чуть дальше.

Я догнал друзей у поворота на улицу Д'Эсте, и мы поплелись дальше, устало и молча, к коричневому дому Джозефа Коттена. Репутацией он пользовался среди нас еще худшей, чем голубые сойки, про которых говорили, что они поедают своих птенцов. Осенью его дом всегда пустовал. Бедняга, наверное, был на гастролях или на съемках или просто уехал за границу; но мы истолковали его отсутствие, запертые зеленые ставни, нестриженый газон, глухой стук дверного молотка в виде подковы, пустое эхо звонка в доме как явное намерение лишить нас подарков. Нед уже вынул свою рогатку. Он выстрелил горстью гравия, со свистом пробившую плющ перед террасой. «Пожуй свинцового гороха!» — воскликнул он, повторяя слышанное в кинофильмах.

Сэнди с х-образным франкенштейновским шрамом на лбу дергал за дощечку ставня. Тим помог ему оторвать целую половину. После этого они измазали стекло смесью мыла и слюней.

Я почти не замечал их трудов. Мысли мои были заняты уроком истории. Правду ли сказал актер? Во время войны я переставлял красные флажки, отмечавшие продвижение Красной Армии. Сколько было радости в тот день, когда они сошлись с голубыми американскими на реке в Берлине. А теперь их армия взяла в блокаду этот город, и бывшим союзникам приходилось доставлять туда еду и одежду по воздуху. Мало этого: кто-то убил Махатму Ганди. Гнусный Чан-Кайши провозглашен вождем Китая. А хуже всего, что республиканский конгресс принял вредный, как его назвал Гарри Трумэн, закон Тафта-Хартли. Рабочие люди не могут даже бастовать, чтобы добиться заработка для жизни. Зачем столько людей приносили жертвы? Кровь! Страдания! А теперь и сам Трумэн проиграет выборы и уйдет. Когда же откачнется обратно маятник? Неужели пойдет еще дальше вправо? И что будет с Джеки Робинсоном? [73] Джеки Робинсон — первый чернокожий бейсболист, допущенный в Высшую лигу. Ведь это должно что-то значить? Может быть, американцы согласятся наконец с тем, что записано в Декларации независимости: что все люди созданы равными?