Валерий Вотрин - Жалитвослов

В грудь ему уперся автомат моджахеда. Борец за веру был сфотографирован как есть, в полный рост, в тот момент, когда, взяв наизготовку, готовился дать очередь по кому-то за спиной фотографа, а может быть, и по нему самому. Фотография была увеличена до размеров плаката и висела прямо напротив двери, так что каждый входящий тут же оказывался на мушке у моджахеда. Не понимая, куда попал, Штреле сделал несколько шагов и остановился. Вместо выставки картин здесь была выставка фотоснимков. Все стены были увешаны крупными черно-белыми фотографиями, сделанными с разных ракурсов и разными авторами, но объединенными одной темой: на всех была война. Штреле попал на выставку фотоснимков, посвященных современным военным конфликтам. Это было уже совсем не его, и он беспомощно огляделся. Посетители разошлись, лишь в углу за столиком сидела дама- администратор. Прекрасно понимая всю бесполезность того, что делает, он все же подробно расспросил ее о выставке работ Муралова и как должное принял ее совершенное неведение. Больше спрашивать было некого. До закрытия оставалось 20 минут. Со стен смотрели на него беженцы, воины гражданского ополчения, просто люди с автоматами. Сам не зная зачем, он стал ходить по залу и разглядывать снимки. Подобно большинству художников, он относился к фотоискусству с предубеждением: слишком достоверно оно отображало жизнь, слишком прижизненно. Он не мог смириться с тем, что такие вот снимки традиционно считаются лучшим способом запечатлеть историю. Он еще мог согласиться, что они в силах рассказать свою историю наподобие тех, что рассказываются в банях, но до того, чтобы стать единственным доказательством правдивости ее, этим снимкам еще далеко. К тому же тема их не отличалась новизной, что он с удовольствием и отметил: опять война, и опять взялись играть на беспроигрышной струне, хорошо поставленным голосом взывать к состраданию, надавливать на точки, давить на которые давно уже считается дурным тоном хотя бы потому, что всем они так же отлично известны, как коленный рефлекс. Но что-то на этих снимках все равно трогало. Не люди. Слава богу, на его коленный рефлекс снимки современных концлагерей уже не действовали ударом молотка. Раздражало именно их качество, добротное великолепие плотной глянцевитой бумаги, четкий фокус изображения без размытости, без пятен. Как не похожи они на снимки времен второй мировой, на которых подлинное страдание. А тут? Поза, рассчитанная на помощь международных благотворительных организаций. Вот этот смеется. Узник концлагеря. Всякий на его месте засмеется, когда на заднем плане начнут выгружать из самолета коробки с гуманитарной помощью. Штреле с горечью отвернулся. Люди все одинаковы, их реакция предсказуема, их поступки…

Город. Вот чья участь действительно трогала. Город, чьи улицы жестко проминаются гусеницами танков, чьи дома обрушиваются, который сходит на нет под непрерывными бомбежками. Город на снимках страдал по-настоящему. Он не вставал в позу, не нюнил, не напрашивался на чью-то безвозмездную помощь. Он терпеливо принимал свою участь тельца, закладываемого собственными жителями неизвестно во имя чего, — просто обычай требует несколько раз в вечность приносить в жертву город, чтобы умилостивить кровавых богов. Но разве один только город? Города — большие и малые, — сколько раз в вечность бывают застигнуты они войной, как снегом, как бурей, как градом, градом бомб и мин, град бьет города на снимках, они стали под ним похожими друг на друга, так что не отличить их лиц. И чем ближе к концу выставки, тем сильнее шли они на убыль, точно луна, превращаясь в мертвые руины, к которым даже их жители были равнодушны. Одна лишь природа сжалилась над городами на снимках, прикрыв их снегом, как платом, чтобы не смотрели они так страшно на живых. Но снег сходит, и устроители выставки, зная это прекрасно, благоразумно оставили в качестве открытого финала открытую же книгу отзывов для посетителей, до которых так и не дошло, что история эта до конца еще не досказана.

Итак, Штреле уперся в стенку. Пора уже было на выход, и ничего он для себя так и не узнал. Но тут он заметил в самом закутке две картины, оставшиеся здесь, видимо, еще с прошлой экспозиции. С первого же взгляда он признал в них кисть Муралова. Это было ясно даже в таком неверном освещении. Одна была городским пейзажем, сделанным с возвышения, — такие пейзажи Муралов писал десятками в угоду города. Намного интереснее была вторая картина, и именно она приковала к себе Штреле.