Валерий Вотрин - Жалитвослов

— Да нет, — смутился Федор Иванович, — я не это имел в виду. Я это к тому, чтобы правда…

— Во-во, — одобрила она. — Вот и я за это. Ну, говори, у кого был.

— Да много у кого, — принялся Федор Иванович припоминать. — У Гутова Павла Петровича, у… — и он назвал еще много имен, которые ему довелось узнать за последнее время.

Она молча кивала, а когда он закончил, произнесла:

— Говорю же, не у тех ты был. Некоторые-то даже у меня тут, — она вновь постучала пальцем по книге. — Разве к таким ходят? Один вот, к которому ты приходил, после твоего ухода снял трубочку да позвонил соседу твоему.

— Глотову? — вырвалось у Федора Ивановича.

— Глотову, Глотову, — кивнула она. — Разве к таким ходят? Пиши, значит, — здесь, в арбитражном суде есть Омельянов Владимир Егорович. Хороший он человек, по правде живет. Он тебе с твоим делом поможет. Потом в министерстве сидит Серова Галина Сергеевна, у нее обязательно отметься. Да адвокатом возьми Кулакова Виктора, он тебя не подведет. Всем им скажи — от меня, дескать. А Надька Лядова твоя — купленная. Хорошо хоть, что указала на меня, а теперь повременю ее в книгу заносить. А так — прямой кандидат.

Он поднял на нее глаза, спросил:

— Чего ж ты допустила-то?

— Это не тебе судить, — сказала она строго. — И главнее меня есть. К тому же…

— Что? — спросил он, подождав.

Она отвела глаза, лицо ее посуровело.

— Сидела я, — тихо сказала она, когда ждать уже стало невтерпеж. — Недавно вот вышла. Спасибо, люди добрые на работу взяли.

— За что сидела-то? — так же тихо спросил он.

— Преступления против конституционного строя пришили, — ответила она, не поднимая глаз. — Спасибо, приняли во внимание возраст да то, что срок первый, — попала под амнистию.

— Сколько дали-то? — с жалостью спросил Федор Иванович.

— Влепили на всю катушку, — сказала она, — да отсидела всего два года.

— Как же ты… теперь-то?

— Да вот так. Помогаю, чем могу.

Федор Иванович смотрел на нее, и так вдруг сердце у него защемило, что невольно он приложил руку к груди.

— Болит? — тихо спросила она.

— Еще как болит, — признался Федор Иванович.

— Вот и у меня болит.

— Так, может, таблеток нужно? У меня аптекарь есть знакомый…

— Знаю я твоего аптекаря, — тихо сказала она, и Федор Иванович понял, что и аптекарь уже в той книге, что лежала перед ней на столе.

— Ну, тогда пойду я, — сказал он и поднялся. — Спасибо тебе.

— Не за что, — ответила она. — Любе привет передай. Хороший она человек.

— Передам, — пообещал Шишов и вышел из комнатки.

Справедливость глядела ему вслед, как тяжело, прихрамывая, бредет он по коридору.

— Иди, иди, родимый, — негромко произнесла она. — Скоро для тебя все само разрешится.

Был уже конец дня. Вздохнув, она взяла ведро, швабру и вполголоса произнесла…

— …Был лес, а стал вертеп разбойников! Ужо погоди, Господь разгневается и ударит тебя молнией, произведет над тобою суд, то-то будешь гореть-полыхать. И поздно уже будет молить о прощении, о том, что белки невинные, птицы, — будешь гореть-полыхать за неправедное свое житье, и твои разбойники вместе с тобой!

Бормоча эти слова и громко стуча посохом, монах быстро шагает по безлюдной дороге. Тьма опускается на окрестности, сгущается в густом лесу по обе стороны тракта. Внезапно остановившись, он с подозрением оглядывается. Но маленькой фигурки не видать, никто не спешит за ним. Монах успокаивается, со страхом смотрит на окружающую дорогу чащу и бормочет, грозя лесу посохом:

— Вот ужо Господь изольет на тебя свой гнев…

Тут он замолкает, снова оглядывается, словно колеблясь, а потом, удостоверившись, что никто его не слышит, вдруг обращается к молчащему лесу громким, хорошо поставленным голосом:

— Так говорит Господь Бог устами смиренника вселенского — вот Я на тебя, лес Ланакенский, за то, что был лес, а ныне стал гнездилище разбойников! Превращу тебя в уголья, а укрывающихся в тебе — в золу. Слушай же мое слово, ибо изрекаю на тебя суд…

Так он говорит долго, время от времени потрясая посохом. Лес и все, что в нем, терпеливо слушает. Наконец, монах устает и замолкает. Так же внезапно он возобновляет свой путь, явно удовлетворенный, бормоча:

— Вот так-то, и произнес суд, и сказал, а Господь теперь не замедлит, ужо не замедлит.

От разбойников брат Йодокус давеча пострадал. Остановили, стали допытывать, есть ли деньги, даже пригрозили смертию. Однако выстоял и произнес на них слово, и сказал многое, да такими глаголами, что огнем блистали, ибо говорить он может хорошо, весьма хорошо. И преклонились, и попросили благословить, и затем отпустили, смиренно покаявшись, и отправился он далее, куда вел его Господь. Так спас его Господень дар красноречия, ибо пронял душу неправедных Божиим глаголом.