Эдгар Доктороу - Град Божий

обтекателями двигателей, люками,

оторванными ногами, головами в летных шлемах,

панелями управления, вертящимися пропеллерами —

всевозможными остатками машин и людей,

усеявших небо, сквозь которое

надо было лететь и лететь дальше.

Никто не смог бы сказать, сколько это продолжалось, казалось, что иной жизни просто не существует.

Наконец «фокке-вульфы» отошли, и то, что осталось от эскадрильи, не больше шестидесяти машин, подошло к цели.

Осталось преодолеть яростный заградительный огонь зенитных батарей и приниматься за работу.

С открытыми бомбовыми отсеками

«Летающие крепости» сделали боевой разворот и вышли на цель. Лежавший внизу город вспучился черно-рыжим дымом, а к реву двигателя присоединился тяжелый запоздавший гул взрыва, от которого самолет качнуло, как колыбель.

Машина подпрыгнула вверх, и Рональд услышал, как штурман прокричал:

Бомбометание закончено!

Ему показалось, что самолет испытывает поистине

человеческое торжество,

отправив жестокое послание немцам.

А теперь уматываем отсюда, сказал пилот.

Только в этот момент до них дошло,

что машина перестала слушаться штурвала,

куда бы его ни поворачивали, курс не менялся.

По плану полета, чтобы избежать встреч с люфтваффе, которые сильно потрепали эскадрилью по пути к цели, им надо было продолжать лететь к югу через Итальянские Альпы на аэродром в Северной Африке.

Но теперь не оставалось ничего иного, как лететь на запад, снова через всю Германию.

Пилот ничего не мог сделать с машиной — ни повернуть, ни снизиться, ни подняться.

Оставалось только одно — лететь прямо вперед.

Пилоту показалось, что тяги истерлись в нитку, и вот-вот оборвутся, и машина рухнет вниз.

Только не это, услышал Рональд.

Они постепенно снизились, уменьшив обороты и заглушив два двигателя.

Теперь они летели достаточно тихо,

чтобы избежать обнаружения на высоте пятисот футов

над вылизанными с какой-то извращенной тщательностью

полями, разграниченными полосами кустарника.

Маленькие стада коров

пускались в неуклюжий галоп,

завидев в небе низко летящий самолет,

старик, показывающий на них рукой,

женщина у веревки,

на которой сушилось белье,

станционный носильщик, грозящий небу кулаком, длинный товарный состав,

охрана которого целилась в «Летающую крепость» из винтовок, Рональд чувствовал,

что вся Германия ополчилась на раненое американское чудовище,

с натужным ревом ползущее над деревнями и поселками.

Но они продолжали упрямо двигаться вперед; в живых осталось три или четыре члена экипажа, без радиосвязи, в застывшем, парализованном, выжженном самолете.

Только ветер свистел в отверстиях, пробитых в фюзеляже, и мертвые лежали, скрючившись, у своих разбитых турельных пулеметов…

Друзья, братья и сестры, как нам сделать так, чтобы наши рассказы не спотыкались, как ветераны на своих парадах?

Опыт опыта непередаваем, дети пожимают плечами: что было, то было, и история учит их в конечном итоге не оказываться в неподходящем месте в неподходящее время, как это случилось с тридцатью миллионами во время Второй мировой войны, где каждый из них был сгустком смертельной боли хотя бы в течение одного, бесконечного мгновения, и вся любящая ткань их сознания сатанински съеживалась, когда мир подходил к краю пропасти.

Я спрашиваю: сколько же раз может мир подходить на волосок к своему концу до конца мира?

Из разбитой пилотской кабины зеленые поля внизу

становились серыми при взгляде

сквозь запекшуюся кровь на стекле фонаря.

Может быть, мой брат Рональд думал

вовсе не о тех обстоятельствах,

в которых он в тот момент оказался,

а о Европе, которую настолько круто занесло

в историческую фантазию,

фантазию королей, фантазию прелатов,

что она мгновенно прониклась сюжетами

убийственных сказок, извергнутых из уст ее самых чудовищных

импресарио, каких только видел двадцатый век,

из уст горластых социопатов, которые всегда знают,

кого обвинить.

Или, быть может,

он размышлял о разнице между войной и миром как о разнице между смертью в мирное время, неожиданной, случайной, местной или приглушенной таким средством, как нищета, и безошибочно отрежиссированной массовой смертью во время войны.

Но скорее всего, замерзая в одной рубашке, а потом, не испытывая никакого комфорта, надев летную куртку, мех подкладки которой был покрыт сосульками сгустков крови второго пилота, он думал о матери и отце, о Рут и Бене, не будучи в состоянии представить их себе визуально, он воспринимал их моральное присутствие, черпая силу только в их существовании как своих родителей.