Заметив, наконец, что блузка совсем мокрая, девушка поняла еще одну вещь: у нее болели костяшки пальцев, но эта боль не имела ничего общего с той тоскливой ломотой, которая сковывала тело; причина была иной — саднящая боль появилась после того, как девушка наотмашь ударила Энрико по лицу. Впервые в жизни она ударила человека, но девушка знала, как надо бить, — брат не раз показывал ей приемы самообороны. Он брал подушку и, держа ее на вытянутых руках, заставлял девушку наносить удары. «Резче, сильнее, — командовал он. — Представь, что это лицо Аманды Джонс и что оно находится от тебя чуть дальше, чем на самом деле, и бей — тогда твой кулак сохранит инерцию движения. Это похоже на бег, когда ты видишь финишную черту, но не сбавляешь темп, пока не пересечешь ее». Брат научил девушку вкладывать в удар всю силу и показал, какие точки на лице являются самыми болезненными — в них-то и надо целиться. Он сказал, что знает еще много приемов, но для девушки достаточно этих двух-трех — несложных и вместе с тем эффективных. Брат был уверен: в случае чего сестра сумеет постоять за себя. И уроки не прошли даром. Правда, до драки с Амандой Джонс дело так и не дошло, но полученные навыки сами собой всплыли в памяти, и удар, который девушка нанесла Энрико, получился что надо. Брат мог бы гордиться своей ученицей. Вероятно, он не испытал бы гордости за сестру, если бы увидел, как она разгуливает по Палатину в одной легкой юбочке, под которой нет трусов, или как она и ее итальянский красавец трахаются в туалете китайского ресторана, но он без сомнения будет очень доволен, когда услышит историю о том, как она врезала подонку в челюсть, вложив в удар столько силы, что содрала кожу на руке. «Так ему, — брат рубанет кулаком воздух. — И главное — вот умора! — макаронника избила девчонка».
Пес по-прежнему трусил рядом с девушкой и, похоже, не собирался уходить.
— О, я вижу, ты действительно влюбился в меня. Ну, сознавайся, влюбился, да, с первого взгляда? Это потому, что я хорошая и добрая, и ты понял, что я не прогоню тебя. Я тоже люблю тебя. И в доказательство моей любви я угощу тебя еще чем-нибудь вкусненьким.
У торговца, раскинувшего на углу свой лоток, девушка купила жареные каштаны. Когда каштаны остыли, девушка и пес принялись за еду. Она опустилась на скамейку, пес уселся напротив и, склонив голову набок, посмотрел на девушку. Она кидала ему каштаны, пес ловил и жевал их, казалось, без особого удовольствия, однако от угощения все же не отказывался.
— Теперь я могу стать толстой и некрасивой, — сказала девушка. — Потому что теперь меня никто не любит. Никто, кроме тебя. Только ты у меня и остался. — Она наклонилась и, прихватив длинные уши собаки, слегка потрепала их. — Как тебя зовут? — Пес взглянул на нее снизу вверх и вильнул хвостом. — Я могла бы назвать тебя Малыш или Утенок. О нет, я буду звать тебя Хьюго.
Она соскучилась по Хьюго. Он был ее лучшим другом, и с ним девушка могла говорить обо всем на свете. Хьюго был первым, кому она рассказала об Энрико, и лишь потом позвонила своему бойфренду. Собственно, ее парень так ничего и не узнал об итальянце. Девушка просто сказала, что им надо расстаться. Почему? Нет, у меня никого нет. Но мне кажется, мы слишком разные люди и не сможем быть вместе. Перебирая шелковистые уши собаки, девушка решила, что Хьюго — ее единственный друг, самый близкий и самый дорогой. Она позвонит ему, как только вернется домой. Девушка вспомнила, как хорошо им было вдвоем: они сидели у него в комнате, слушали музыку или смотрели телевизор; они разговаривали часами и хохотали до упаду и могли выпить столько пива, что едва держались на ногах. Хьюго никогда не пытался поцеловать ее, даже когда они были по-настоящему пьяны. Это казалось девушке странным. Иногда она, изображая психолога, вела с ним долгие беседы: «Ты должен следовать зову сердца, и тут совершенно нечего стыдиться. Отправляйся в Бристоль или в другой большой город, где ты сможешь найти себе симпатичного мальчика. Вы полюбите друг друга и будете счастливы». Он смеялся и колотил ее подушкой по голове. Она послала ему открытку с изображением памятника королю Виктору Эммануилу, приписав на обороте, что эта откровенно гомосексуальная конструкция должна ему понравиться. Девушка поймала себя на том, что последние минут пять не вспоминала об Энрико.
— Спасибо, — она чмокнула пса в макушку. — Все прошло: я больше никого не люблю. И всё благодаря тебе.
Но потом боль в лодыжках вернулась. Девушка подумала об Энрико, вспомнила, как они целовались, и к глазам снова подступили слезы.
Читать дальше