Василина Орлова - Пустыня

Мне не нужны военачальники, принимающие одно решение лучше другого. Нужны военачальники, твердо принявшие одно решение, и держащиеся его. Сказал кто-то из великих полководцев, чуть ли не Наполеон, хотя может быть, что и Сталин.

Я приняла очень твёрдое решение оставить Дмитрия, и должна была:

1. Встать в восемь утра, увезти вещи к Наташе.

2. Позвонить в агентство недвижимости и оставить заявку на однокомнатную квартиру.

3. Жить пока у Наташи.

4. Снять квартиру и перевезти оставшиеся растреклятые вещи, как они мне надоели, достали.

5. Зажить счастливо и забыть о самом факте существования деструктивного персонажа.

В гневе я, бывает, избавляюсь от вещей, о которых потом жалею. Вот и в тот раз выкинула кожаные босоножки, которые покупали с Димой — а ведь не могла нарадоваться: даже не стёрли ногу. Чаще всего так и получается, дольше и ярче помню то, от чего стремилась как можно скорее избавиться.

За короткое время созрел план, не менее твёрдый, чем предыдущий:

1. Увольняюсь с работы.

2. Во всём следую Дмитрию.

3. Занимаюсь любимым делом (осталось только выяснить, каким).

4. Учесть шить и вязать, рисовать и играть на пианино.

Надежды по-прежнему были связаны с Ростовом. Что, если поселиться там, жить, работать, писать, рисовать, воспитывать детей. Шить игрушки. Как я люблю шить игрушки, уговаривала я себя, ни разу не державшая толком иголку в пальцах. И как мне до горечи надоело сидеть за компьютером.

Стоило понервничать — и всё лицо становилось в красных пятнах.

Заходила к Наташке. На столе вперемешку с раскрытыми и лежащими корешками вверх любовными романами и детективами, которые она читала по работе, между какими-то черновиками, счетом за мобильные переговоры и ещё всяким бумажным барахлом внимание привлекла тетрадка в твердом переплете, заложенная гелевой ручкой. Пока Наташа накручивала в ванной свои без того волнистые волосы на щипцы и мусолила их экстра-муссом ради придания суперобъёма прическе, я, сознаться, приоткрыла тетрадь. Увидела аккуратный, принадлежащий дисциплинированной девушке почерк.

Содержание записи так же плохо вязалось с очертаниями почерка, как и сама Наташа — со своим образом жизни.

«Потрясный секс, словно мчишься на мотоцикле. Даже хорошо, что я его так мало знаю. Презерватив мне понравился, надо рекомендовать остальным — раньше не пробовала с пупырышками, предпочитала классику со смазкой».

Дальше читать не хотелось, да и Наташа вот-вот могла выйти из ванной.

Я уже знала, как будет выглядеть коридор дома в Ростове — повешу там столь любимые мной зеркала, и он будет казаться бесконечным, нетупиковым. Но с начала надо будет отстроить крышу: в одной из комнат потолок грозит обрушением.

И, само собой, центральное отопление. И водопровод.

Да, полная разруха. Всё равно что купить кусок степи.

Но пять комнат! Батюшки-светы. Что можно делать в пяти комнатах? Хватит и на мастерскую, и на кабинет, и на гостиную. Но если уйду с работы, нечего и мечтать.

Я продолжала тешить себя нелепыми надеждами.

В церкви во время службы застыла, посреди предстоящих людие, как проклятая: не в силах почувствовать ни воодушевления, ни горечи, ни радости, ни сознания собственной греховности. Словно в безвидном месте, будто и не существовала или была недосягаема, непроницаема, в глухом окне, в стояке, куда не достигали звуки. Видно, грехов налипло на душе столько, что не может и приподняться. Как в тоскливой приемной, в ожидании отсутствующего, томилась я среди истово молящихся. Такая глухота, что даже зрелище молящихся не вдохновляет…

Из левого придела доносится невнятный гул-вскрик. Он беспокоит, с тревогой оборачиваюсь, опасаясь даже, что никто, кроме меня, не слышит. Казалось, будто вскрикивает птица, лишенная разума и дара речи, чайка — я подумала, убогая или даже бесноватая, и вдруг увидела. Молодую женщину, страдающую неизлечимо — отмеченную синдромом Дауна — вела за руку, наверное, мать: пожилая, очень спокойная, с простым ничего не выражающим лицом. Даунёнок глядел на всё широко распахнутыми глазами, с раскрытым ртом, из которого тянулась на старую зелёную вязаную кофту тонкая ниточка слюны.

Меня ударило. Они последовали к причастью, я глядела вслед уродливой фигуре, расплывающейся в мареве свечей, теряющей очертания. Запомнила лицо, видимо, навсегда. Чистое откровение читалось в глазах слабоумной девушки. Ей виделось, наверное, что она уже в Небесном царствии, до того беспамятное восхищение рисовалось во всём облике. Может быть, так оно и было. Хотя бы отчасти. Церковная служба, на которую я, спокойная, сильная, в рассудке и при деле, смотрела как на обыденное, скучное, тягомотное, по непонятной обязанности отбываемое, она видела исполненной таинственной благодати и вселенской радости.