Василина Орлова - Пустыня

Но среди скомканных и скособоченных простыней, между двух одеял, которыми я накрывалась попеременно — пока одно просохнет от пота, второе намокнет так, что впору выжать, — прижимаясь щекой к горячей подушке, с красными квадратиками на груди и на спине от горчичников, всклокоченными волосами, я вдруг поняла, в толще хаоса и раздрая, что счастлива и свободна.

Электрический ток, прошедший по рукам и ногам — кажется, я привстала и оглядела комнату взглядом, который ношу на людях. Я говорю «кажется», потому что была в комнате одна и, следовательно, могла не отдавать себе полного отчёта в движениях. И комната с ещё не распакованными после разъезда чемоданами, плошкой липкого меда, бутылкой водки «Флагман» для растирания, пакетом ваты, наводящим на мысль об ужасах женского тела, ложками и аптечными склянками — затхлое и маленькое помещеньице внезапно заставило меня вздернуть подбородок. Всё, что происходит сейчас — как бы наслоение реальности, пробуксовка, комок.

Волны расходятся и сходятся, туда и сюда, и, глядя на них, могу подтвердить: конечно, те дни были — слипшиеся крупинки манной каши. Они канули так же, как и все предыдущие, и только, созерцая негладкую морскую гладь, спрашиваю себя: а вот эти самые дни, в которых так хорошо, спокойно, и я столь богата временем и свободой, что ещё позволяю себе ретроспекцию, углубления, каналы, переходы, ассоциации — минуют они в точности так, как те?

Ну наверно. А как же?..

Шорох камней — со спины подходит кто-то, приземляется чуть не на расстоянии вытянутой руки. Я оборачиваюсь, нахмурясь. Пляж пустынный, можно было сесть и подальше.

С загорелого, почти медного лица смотрят ярко-зелёные глаза. По всему, вероятно, рабочий. Спрашивает:

— Не помешаю?

— Вообще-то да.

— Что, помешаю?

— Помешаете.

— Ну ладно, помешаю тогда, — он живо огорчён, немного жаль, задела ни с того ни с сего. — А я подумал, что ты одна тут сидишь. Давно наблюдаю за тобой. Приходишь и сидишь. Зачем?

Пожимаю плечами. Не рассказывать же.

— Ты извини, ради бога, что я так с тобой разговариваю. Пообщаться просто с человеком захотелось, понимаешь, нет? Вчера закончили смену, двое парней — поехали, разбились на машине. Одному череп вообще снесло, а у него жена, ребёнок — ну как такое может быть? Вчера только разговаривал, вот сидели, как с тобой, — он рукой показал расстояние. — Ну, как так может быть, а?

— Не знаю…

Море лизало берег, волна одолевала кручу, норовила подобраться к ногам.

— А я не то что, ты не подумай, зачем ты плохое думаешь? Я просто пообщаться.

— Да ничего я не думаю…

— Нет, думаешь. Я же вижу.

Вот человек.

— Как же ты можешь видеть? Мы не можем видеть, что думают другие, — говорю я.

— А скажи, ты же ведь не отсюда?

— Не отсюда.

— А как же ты одна ходишь, я удивляюсь?

— А что такое?

Он действительно удивлён. Такое живое, непосредственное недоумение. Как в мультиках. Бывает же. Глаза расширяются, круглится рот. Я отвыкла от таких прямых эмоций, у нас как-то не принято. Он смотрит то на море, то на небо, исчерканное самолётными линиями. Не может подобрать слов. Не трудись, всё и так понятно.

— Есть у тебя парень?

— Есть, — соврала я.

— Ну и как же он тебя отпустил? Я бы тебя не отпустил. Тебя как звать?

— Таня, — снова соврала я.

С утра всё равно пелось из Онегина. Правда, ария месье Трике — «Медам, я буду начинайт!..»

— Ну вот, Танюша… А мы тут работаем, — взмах рукой в сторону холмов, — я слесарь, второго разряда. Отопление проводим, в детском саду вот — где дети ну как… Они недоразвитые или как сказать. Работаем, они гуляют, выходят, смотрят. И только не понимаю, как такое может быть? Конечно, какой человек он может ощутить по-разному, что они вроде дебилы или что, а они просто дети такие же… Ну как…

Он смотрит пристально, проверяет — понимаю или? Я киваю.

— Повезло твоему парню. Только я бы не отпустил, — говорит он. — А я на место брата пришёл, зарплата тут хорошая, я на деньги не обижаюсь. А брат — четыре года старше — на мотоцикле разбился, мотоциклы два лоб в лоб, и тоже никто толком не знает, пьяный был или что.

Зелёные, ярко-зелёные глаза в ярких, словно фломастером, ободках, красных от водки, ветра и несправедливости мира, уставляются на меня. Требовательно, призывая к ответу.

— Ну вот как такое может быть?

Зачем ты меня-то спрашиваешь? Что я могу тебе сказать?

Море шатает, как пьяное, как от усталости.

Есть несколько знакомых, в чьих жизнях появляюсь не чаще раза в год или даже в полтора, со временем, наверно, промежуток будет только увеличиваться, он уже увеличился на срок моего замужества — на два года. (Они бы хотели видеть меня чаще, да и я бы, возможно, тоже, но наш мир для этого не приспособлен). Таких людей не много, пожалуй, их и всего-то двое или трое. И когда в очередной раз один из них окликает на улице, где я по ситуации, по делу, а он постоянно работает и каждый день бывает, начинаю понимать, я в его жизни — некая константа. Быть может, в каком-то смысле постояннее всего, что его окружает: неминуемее жены, очевиднее сотрудников, непременнее автомобиля.