Кингсли Эмис - Зеленый человек

— Благодарю, Дэвид, но думаю еще немного потрудиться. Ты ведь помнишь, что к нам приедет профессор Берджес, который заказал столик на девять тридцать, я лично хочу его обслужить после несчастного случая с суфле в его прошлый приезд.

За последние двадцать-сорок минут моя речь, надо полагать, не стала более связной, но — любопытная деталь — я уже мог вспомнить, что недавно говорил сам и даже — что Дэвид. Я снова контролировал или почти контролировал себя, не приложив к этому никаких усилий, хотя по прежней практике знал, что в таких случаях помогает только сон или воздержание от выпивки. Но тот же долгий опыт мне подсказывал, что я смогу снова потерять над собой контроль, если серьезно не займусь профилактикой, поэтому я яростно набросился на сыр, бисквиты и фаршированные маслины, которые Фред выставил на стойку, и решил не пить до тех пор, пока не поднимусь к себе. Дэвид получил по заслугам, и ему ничего не оставалось, как убраться восвояси.

Через короткое время подъехал Берджес — этакая карикатура на ученого мужа — в сопровождении жены, ученой дамы с не менее карикатурной внешностью, но, скорее, немецкого образца, то есть более образованной. Она привезли с собой пару друзей, кажется, уступающих им в эрудиции. Как я и предполагал, все они приехали ради шотландской куропатки — это первый заказ с начала года, поэтому птичке пришлось повисеть и хорошенько подождать — и пары бутылок «Шато Лафит» 1951 года, которые я хранил под прилавком только для избранных, таких, как старина Берджес (а до вина подавался великолепный паштет из копченой сельди — фирменное блюдо шеф-повара). Я сам проводил их в ресторан; старший официант, предупрежденный заранее, встретил нас в дверях. Зал с невысокими потолками, заполненный более чем наполовину, выглядел приятно и приветливо, блики свечей играли на начищенном серебре и полированной дубовой мебели, обитой темно-синей кожей; здесь было прохладнее, чем в баре. Зрелище такого количества жующих ртов под аккомпанемент несмолкаемой болтовни меня несколько смутило, однако и спиртное не было забыто, правда, о нем вспоминали реже, чем мне бы хотелось, но мои надежды никогда не оправдывались.

Я устроил Берджесов и их друзей и уже собирался направиться к другим столикам, когда заметил человека, стоявшего у окна, который, кажется, смотрел в щелку между занавесками, хотя в такой позе делать это было несколько неудобно. Я ни минуты не сомневался в том, что, когда входил в зал, его у окна не было. Вначале я решил, что это посетитель, озабоченный, например, состоянием фар на его машине. Затем, когда, побуждаемый безусловным рефлексом хозяина гостиницы, я в качестве официального лица решительной походкой устремился на помощь, то увидел на нем короткий седой парик, черную мантию и белую ленту, повязанную вокруг шеи. Теперь я находился от него в шести футах. Я замер.

— Доктор Андерхилл?

Совершенно неверно, будто мы настолько не контролируем свои действия, что хотя бы на долю секунды не отдаем себе отчета в случайно вырвавшейся фразе. Но сознательного намерения произнести это имя у меня не было.

Сразу же, хотя и медленно, его голова повернулась, и наши взгляды встретились. Глаза у него были темно-карие, веки изрезаны глубокими морщинами, густые нижние ресницы, а сверху — дуги бровей. Я также разглядел бледное лицо, какое бывает у затворников, испещренное необычайно густой сетью кровеносных сосудов, широкий лоб, длинный кривой нос и рот, который на другом лице мог показаться забавным, с очень четко очерченными губами. Потом, а скорее сразу же, доктор Андерхилл меня узнал. И улыбнулся. Такая улыбка может быть у бандита, приветствующего своего помощника, перед тем как начать совместную погоню за беспомощной жертвой. В ней сквозила и открытая угроза, что любое попустительство этой жертве будет рассматриваться как пособничество.

Я повернулся к ближайшему столику, где сидели три молодых лондонских юриста с женами, и спросил очень громко:

— Вы его видите? Человека в черном… Вон там. Стоило мне отвернуться, как Андерхилл исчез. Я испытывал сильное раздражение и усталость — ведь все это можно было предсказать заранее. Некоторое время я еще делал идиотские попытки выкрутиться, утверждая, что пару секунд назад он все-таки там стоял и что они не могли его не заметить, но тут почувствовал, как подо мной подкашиваются ноги. Сердце билось ровно. Не было ни головокружения, ни недомогания, а в обморок я не падал ни разу в жизни; просто ноги перестали слушаться. Кто-то, кажется, старший официант, меня подхватил. Я услышал взволнованные голоса и шарканье подошв вскакивающих со своих мест людей. Откуда ни возьмись, сразу же появился Дэвид. Он обхватил меня рукой, распорядился, чтобы позвали из бара жену и сына, и потянул за собой в холл. Там, у камина, он усадил меня в кресло с высокой спинкой времен Регентства и стал расстегивать воротничок, но я отвел его руку.