Джефф Николсон - Бедлам в огне

А если начистоту, то, наверное, следовало признаться: мне просто нравилось жить в клинике Линсейда. У меня имелись работа, зарплата, жилье и какая-никакая девушка, и пусть у меня не было друзей и светской жизни, но с пациентами я ладил совсем неплохо. Жизнь в клинике далека от идеала, но все-таки эта жизнь – не хуже той, что я вел в университете, и гораздо лучше той, что я вел в Лондоне. Впервые за долгое время у меня было что терять.

Грегори Коллинз был так уверен, так беспечно, так нескромно уверен в успехе, что я почти желал ему неудачи. Почти – но все же не совсем. Теперь, когда мысль о публикации прочно поселилась в наших головах, я хотел ее воплощения не меньше остальных. Линсейд говорил о книге как о деле решенном, и пациенты верили ему на слово. И только меня беспокоили трудности, которые могут встать на пути публикации.

Но у Грегори все получилось. Понадобилось совсем немного времени, чтобы издательская машина пришла в движение. Я пытался представить себе, как Грегори убеждает Николу, а Никола убеждает свое начальство в жизнеспособности проекта – ее издательство было достаточно маленьким и достаточно эксцентричным, чтобы принимать решения быстро. И ответ пришел очень скоро – Никола официально подтверждала, что ее издательство желает издать отрывки из сочинений пациентов. У них неожиданно образовалась дыра в плане, и эта антология – как раз та книга, которая может ее заткнуть. Это означало, что издание двинется семимильными шагами, что, с моей точки зрения, было просто здорово, ведь терпение не числилось среди достоинств пациентов.

Я был доволен, но удивлен. Никогда не думал, что все выйдет так просто. В письме говорилось, что проект договора вышлют в ближайшее время. Линсейд имеет право подписать его от имени всех пациентов, поскольку руководитель клиники заменяет опекунов. Нам сообщили, что текст договора будет стандартным, и я в этом не сомневался. Никола не стала бы нас обманывать. Чуть позже надо будет одобрить оформление обложки, а пока нам с Линсейдом предстоит состряпать введение и предисловие с подробным описанием основных принципов и методологии. Больше ничего от нас не требовалось. Вся черная работа ложилась на Николу и “Боба Бернса”.

Мне очень хотелось знать отношение Николы. Учитывая, как она разозлилась на меня за то, что я решил выдать себя за Грегори, с трудом верилось, что она с готовностью взялась работать над книгой, которая и появилась только благодаря моему маскараду. Но объяснений было несколько. Во-первых, злость просто могла пройти. Такое случается, да и можно ли долго злиться на старого приятеля, к которому ты с самого начала была достаточно равнодушна? Во-вторых, возможно, Грегори – действительно тот самый Свенгали [55] Гипнотизер из романа английского писателя Джорджа Дюморье “Трильби” (1894). , и достаточно одного его слова, чтобы Никола послушалась. Эта гипотеза противоречила тому, что я знал о них обоих, хотя, конечно, я отдавал себе отчет, что запросто могу ошибаться. В-третьих – и это самое правдоподобное объяснение, – желание Николы издать книгу не имеет никакого отношения к ее чувствам ко мне или к Грегори. Быть может, она просто нашла идею интересной, стоящей и даже выгодной.

Письмо Николы очень обрадовало пациентов. Они даже вести себя стали более-менее разумно, и это меня слегка встревожило: ведь само писательство такого благотворного действия на них не оказывало. А вот перспектива увидеть свои сочинения напечатанными заставила пациентов хотя бы отчасти образумиться, – мне такое положение вещей представлялось немного странным. Баланс между причиной и следствием был явно нарушен. Возможно, эту методику скорее следовало называть не лечением писательством, а лечением публикацией. Возможно, этого достаточно, чтобы излечить человека от безумия, – просто предложить издать написанное им. Но все это верно только в случае, если пациенты действительно сумасшедшие. В той же степени, в какой я сомневался, насколько пациенты притворяются безумцами, я сомневался и в том, что новообретенное (сравнительное, конечно) здравомыслие есть результат этого притворства.

Грегори подобные вопросы не волновали. Он буквально завалил меня письмами. Я и раньше знал, что он не из тех людей, кто станет работать спустя рукава, но его дотошность меня все же удивила. Он слал мне длинные письма, короткие записки, замечания, подробно описывал, как идет редактирование. Грегори находил в сочинениях все новые и новые достоинства, он выискивал в них великие сюжеты и литературные параллели; в одном письме он цитировал Юнга, Пиндара и обоих Джонов Фордов. Хоть я и радовался, что он держит меня в курсе, складывалось впечатление, что все эти послания написаны не ради меня, а скорее ради будущих историков литературы, которые захотят знать, как именно он выполнял работу. Это впечатление усилилось, когда Грегори сообщил, что сохранил у себя копии всех сочинений.