Григорий Ряжский - Муж, жена и сатана

А только не глянула. Какой была мертвой, такой в мешок холщевый и сунули ее, и узелком веревочным поверх двукратно пережали. И в бугор цветочный ночевать обустроили, до грядущего дня, пока ученый господин тот не явится, барин ли, а то ль его превосходительство или благородие, иль еще он кто — неведомо нам осталось.

Ну, мертвяка обезглавленного обратно впихнули. Да прямо не вышло, чуток набок всем туловищем и больше на хребет даже. Но только и поправлять уж не стали, недосуг. Для чией блажи красоту теперь блюсти никому не зримую?

Дале крышку гробу вернули и в приделово окошко все обратно удвинули, как было. И стали кирпичом заглушать, насмерть. С этим мы скоро управились — животы нас грели, подгоняли.

А на утро другого дня укапывать обратно всю могилу приступили, уже под мертвый вид, с холмиком земляным, цветочками поверх холма и крестом воткнутым, православным, с дерева точеным покамест. А ничейные черепушки так и бросили под землею, тут же, приземисто, как и отрыли.

Барин этот тайный прибыл в срок, как уговор был. Сам — и саквояж в руках его. Мы мешок ему подали, все по почету, для науки людской, для памяти великой. Он и взял. И в саквояж себе втиснул. А тут мы, Хома с Демьяном, и сообщаем барину, ровно черт купно дернул за язык, что, мол, ежель есть к тому добавочно охоты, так можно сызнова головами раздобриться, по науке раз располагаете нуждой. Имеем две еще костяные головы, тут они, рядом, из земи одолжились, ничейные. Возьмете за мало?

Он остановил уходить, а изрек к нам в яму:

— Обнаружьте, братья, коли так.

Мы тут и копнули, да ковырнули кверху обои. Он один черепок башки принял, саквояж натужил да туда ж черепушку вмял, утерши. А на прочую махнул, отперся. Обронил нам сверху книзу пять рублев к тем денежкам вдобавок и после ничего боле не сказал, лицо отвернул и скорым ходом отправился вспять. Мы ж, Хома и Демьян, мерзлую земь добросали, лопатами обстучали для порядку и остальную картину всю тоже докончили. И больше никогда того научного господина с саквояжем, в каком отрубленную нами голову понес, мы не видали до конца дней своих».

Все в жизни Алексея Александровича Бахрушина, начиная с самого рождения, шло так, словно некто предначертал ему стать знаменитостью, каким бы боком ни повернулась к нему судьба. Родился он в 1865 году, в Москве, в купеческой семье, проживавшей в Замоскворечье, в Кожевниках. Отец его, Александр Алексеевич Бахрушин, известнейший московский промышленник, благотворитель и меценат, средний из трех сыновей основателя династии Бахрушиных Алексея Федоровича, сына родил уже немолодым человеком, когда было ему крепко за сорок. Оттого, наверное, поздний ребенок в семье с детских лет был окружен особенной родительской любовью и заботой. Тогда Александр Алексеевич еще не мог знать, что проживет невероятно долгую жизнь и умрет лишь перед Феральской революцией 1916 года.

Семейство Бахрушиных, одно из самых уважаемых в купеческой Москве, имело древние корни. Дальний предок Бахрушиных, татарин из Касимова, принявший православие в конце шестнадцатого века, сначала переселился в Новгород, однако основательно осел уже в Зарайске, городе в Рязанской губернии. По семейным преданиям, он подал прошение царю с просьбой разрешить ему называться Бахрушиным по мусульманскому имени отца — Бахруш. Это имя, в свою очередь, имело корень, частью совпадающий с общеизвестной корневой основой ряда татарских фамилий, ставших впоследствии русскими. «Руш», он же «рюс» — из этого общего истока брала фамильное происхождение и линия князей Урусовых.

В 1821 году семья Бахрушиных перебралась в Москву, где сперва поселилась на Таганке, на Зарайском подворье. Торговали скотом, сырыми кожами, потихоньку богатели и со временем открыли кожевенную фабрику. Дело быстро набирало обороты, и, начиная с 1835 года, его владелец, Алексей Федорович, был с почетом занесен в списки московского купечества.

В 1861 году Александр Алексеевич на два с лишним месяца отправился во Францию, Англию и Германию, где изучал кожевенную промышленность. После его поездки бахрушинское предприятие подверглось значительным усовершенствованиям и стало одним из самых прибыльных и известных производств в России. А через четырнадцать лет был утвержден «Устав Товарищества кожевенной и суконной мануфактур Алексея Бахрушина и сыновей в Москве». Основной капитал составлял около двух миллионов рублей. На фабриках Бахрушиных, где к началу века работало около тысячи человек, волнений и забастовок не бывало. Братья являлись членами Московского биржевого общества, состояли в правлениях и советах московских Купеческого и Учетного банков. Что касалось меценатства, то дед Алексея Александровича завел в свое время обычай жертвовать на помощь бедным, больным и престарелым. «Вы знали нужду со мною вместе, — учил он детей, — умейте же уважать ее у других». Как правило, отдавал десятину — десятую часть от всех прибылей, нажитых ими за год. Сыновьям повелевал не отказывать никому в помощи, не ждать, когда к ним обратятся, а первыми предлагать ее нуждающимся.