Дэвид Эберсхоф - Пасадена

— Миссис Ней мне долго рассказывала какую-то старую историю, — старался оправдаться Блэквуд.

— Сколько они хотят? — спросил Суини Вонючка, и, к удивлению даже самого Блэквуда, оказалось, что он попрощался с миссис Ней, даже не узнав у нее цену.

— Впустую, значит, съездил, — подытожил Суини Вонючка и положил трубку.

Но Блэквуд так не сказал бы.

Несколько дней история о девушке-рыбачке и о луковых полях не выходила у него из головы. В своем двухэтажном офисе на Колорадо-стрит, сидя с карандашом в руках над бухгалтерской книгой, разлинованной зелеными линиями, он думал вовсе не о цифрах, а о том, что узнал от миссис Ней. Он не мог сказать, в чем тут дело, но чувствовал, что она выбрала именно его, сочла, что доверять ему можно гораздо больше, чем другим, и даже гордился — в сущности, без всяких очевидных доказательств, — что она не стала метать бисер перед первым же попавшимся. Блэквуд был уверен: миссис Ней что-то разглядела в нем.

А разглядела она неуверенность, укрытую на самом дне его еще моложавых глаз с особым, доверительным взглядом, краску на щеках, которая тут же выдала страх, что ему откажут, и самое главное — пухлый кошелек человека, готового расстаться со своими деньгами. Миссис Ней знала, что ни ее жизнь, ни жизнь Брудера не двинется дальше, пока Пасадена не будет продана и не возродится. «Мертвых нужно хоронить», — иногда говорила она. Кто работает с недвижимостью, тот знает, что в любом доме есть свои призраки, и Черри считала своим долгом освободить Брудера от его прошлого, чтобы его путь стал легче. С такими мыслями она написала письмо Блэквуду на фирменном бланке компании «Ней и Ней»; на следующий день Блэквуд, все еще не забывший о Линде и Брудере, попавшими под обвал, перебирал в своем офисе почту и увидел приторно-голубой конверт фирмы «Ней и Ней».

В письме, написанном аккуратным почерком, миссис Ней благодарила Блэквуда за посещение Пасадены и подтверждала, что всегда готова прийти на помощь, если у него появятся какие-нибудь вопросы. Письмо миссис Ней закончила так: «Мистер Брудер очень хочет ее продать», и если в начале дня у Блэквуда и были смутные сомнения, то это предложение окончательно их развеяло. Он положил листок в карман пиджака и потом весь день вспоминал то, что миссис Ней написала постскриптум: «Вы похожи на человека, который понимает, как это ответственно — покончить с прошлым этого ранчо».

Утром в Рождество Блэквуд понял, что ему не видать вскользь брошенного приглашения Суини Вонючки на фирменное блюдо семейства Суини — хорошо прожаренного гуся в хрустящей корочке. Никто из его знакомых по работе тоже не позвал его к себе попить горячего грога и вместе от души попеть рождественские гимны. Блэквуд проснулся с чувством, что его никто и нигде не ждет, и весь день старался не поддаваться ни печали, ни противному холодку изоляции; но временами он, по своей привычке, спрашивал сам себя, как подобрать ключ к запертым на все запоры дверям Пасадены; никогда он не представлял себе, что такой маленький городишко может оказаться неприступным, как банковский сейф. Блэквуд размышлял, сумеет ли, поселившись в шикарном особняке, а не в нынешнем скромном доме (хотя вполне приличном и хорошо построенном), сумеет ли он заставить всех понять, что он, Блэквуд, — фигура гораздо более значительная, чем кажется поначалу. Уж не раззвонил ли клерк в его банке всем и каждому, что на потрепанной сберегательной книжке Блэквуда одни круглые, жирные нули? В первый раз он подумал, что неплохо бы купить машину — «империал-виктория», признаться, была совсем уже не новая, — но такого разорения Блэквуд не мог себе позволить.

Он ворочался в кровати — в других людях он терпеть этого не мог, — а за окном, на кипарисе, прижавшемся к окну, чирикали какие-то птицы. Утро выдалось солнечное, не особенно теплое, и он подумал, что никуда не идти на Рождество — это вовсе не так уж плохо: можно избежать бесконечных споров, вспыхивавших каждый раз накануне Нового года, о том, что это вовсе и не праздник, когда нет Турнира роз. «А все из-за этой чертовой войны!» На задней стене книжного магазина Вромана кто-то намалевал краской: «Молока и мяса нет — ладно. Но куда же делся новогодний парад?» Нет уж, он не присоединится к общегородскому хору осуждения немцев и японцев, которые своими грубыми лапищами развалили всю общественную жизнь Пасадены. Эндрю Джексона Блэквуда никто и нигде не ждал. Он гнал от себя эти мысли, но против правды возражать было невозможно: в это утро о Блэквуде не думал никто, совсем никто в мире.