Джеймс Олдридж - Дело чести

— Я хотел спросить вас… Насчет завтрашнего… — начал Квейль.

— Вы нашли ее?

— Да.

— Что она решила?

— Не знаю. Во всяком случае, если решит ехать, она будет у вас в гостинице в двенадцать.

— Прекрасно, — ответил Лоусон и выпил. — Постараюсь ее устроить.

— Я не уверен, что она захочет ехать, — продолжал Квейль. — Ее брата убили на фронте.

— Знаю. Кто вам сказал?

— Она сказала, — ответил Квейль.

— Ее отец не говорит своим, но он думает, что его расстреляли фашисты.

— Господи!

Квейль вспомнил взвод солдат тогда, в Янине, и дождь, и представил себе, что у одного из тех, у юноши — лицо Астариса, и хотя в действительности они не были похожи, он ясно представил себе, как это было, и это переполнило чашу.

— Боже мой! Какой ужас! — сказал он тихо. — Какой ужас!

— Выпьем еще, — предложил Лоусон.

— Нет, не буду. — Квейль покачал головой. — Пойдем, Хикки.

— Да, да. Мне пора спать. Я думаю, они ночью опять засыпят бомбами аэродром.

Перед Квейлем все время стоял образ Астариса Стангу, расстреливаемого взводом солдат, и он чувствовал, что образ этот как-то связан с окружающим шумом, и это угнетало его.

— Слушайте, — сказал он Лоусону. — Я приду к вам в гостиницу завтра в двенадцать.

— Вы тоже хотите ехать?

— Нет. Я по поводу Елены.

— Хорошо, — ответил Лоусон. — Всего наилучшего.

— Всего, — ответили оба летчика. Когда они прошли мимо эстрады, до них донеслись напоследок крики, и, толкая вертящиеся двери, Квейль услыхал звуки рояля, весело и плавно льющиеся из-под пальцев пианиста, хотя он так и не мог разобрать, что тот играет.

Все исчезло, когда вертящиеся двери отделили их от того, что делалось в ресторане. Вместо этого их слух наполнился грохотом продолжающейся бомбежки Пирея, который вытеснил прежние впечатления. Квейль почувствовал всю реальность бомб; ему стало легче на душе. Они сели в машину и поехали на аэродром.

Аэродром всю ночь подвергался бомбежке, и они большую часть времени провели в щелях. Два раза начинались пожары, и все участвовали в тушении. Вскоре после рассвета бомбежка прекратилась. Все пошли в большую столовую завтракать, а некоторые стали укладывать чемоданы. Потом появились грузовики, и отъезжающие погрузились в них со всеми чемоданами, и машины одна за другой ушли, увозя эвакуируемых, и Квейль почувствовал к ним зависть и представил себе, как тепло в Египте и какая невоенная, мирная атмосфера в Каире. Теперь при мысли о Каире он чувствовал то же самое, что прежде при мысли об Афинах. Только бы попасть туда, и все будет прекрасно.

В полдень Хикки отвез его в Афины. Там теперь было совершенно спокойно, но в воздухе пахло грозой. Серое небо еще усиливало это впечатление. Они вошли вместе в гостиницу; там толпился народ; было много военных корреспондентов с пишущими машинками; в больших креслах сидели женщины, истомленные напряженным ожиданием. Елены нигде не было. Лоусона — тоже. Квейль и Хикки вышли на ступеньки подъезда и стали смотреть на площадь. Ветер нес уличную пыль и листья, так как никто не трудился подметать улицы. Ветер кружил листья и пыль, вздымая небольшие вихри на перекрестках и наметая огромные кучи сора.

Хикки объявил, что должен пойти в штаб, а Квейль остался стоять в пыли пасмурного дня. Потом пришел Лоусон.

— Она здесь? — спросил он Квейля.

— Нет. Который час?

— Почти половина первого.

— Может быть, еще успеем, — сказал Квейль.

— Наверно.

Квейль обратил внимание на раскатистое «р» и спокойный, уверенный тон американца.

— В котором часу вы садитесь на пароход? — спросил Квейль.

— Бог ведает. Это дело английского посольства. Пароход, вероятно, греческий, но точно ничего не известно. Прошлой ночью один вышел, а его разбомбили к черту.

— Откуда он отправляется?

— Откуда-то из Пирея. Это их единственный пароход.

— А от Пирея что-нибудь осталось?

— Не слишком много. Этому порту еще предстоит терпеть. Скоро его начнете бомбить вы.

— Полагаю, что так, — согласился Квейль и спросил Лоусона, что он думает обо всем происходящем.

— А вы что думаете? — в свою очередь спросил Лоусон, и Квейль понял, что это его ответ.

— Чем все это кончится?

— Вы спрашиваете меня? — возразил Лоусон. — Как, по-вашему, начнется Великое Пробуждение?

— Может быть.

— Еще много придется пережить, прежде чем произойдет какая-нибудь перемена.

— Кто произведет ее?

— Беда английских офицеров в том, что они слишком оторваны от солдат. Может быть, это сделают они, — ответил Лоусон.