Анна Борисова - Vremena goda

– Звонка ждешь?

– Надо минут на десять отлучиться. Поговорю кое с кем по телефону и вернусь. Ты у себя будешь?

Десяти минут для того, чтобы проконтролировать «вторую линию», было более чем достаточно – это проверялось неоднократно. А Нике про ту часть берзинской жизни знать незачем.

– Нет, поищи меня в актовом зале. У нас там репетиция, я обещала заглянуть…

– Десять минут, – повторил Стас. – Буквально.

Повернулся, чтобы слинять от нее во флигель, к старому психу, а тот, надо же, вдруг взял, да и сам выскочил из-за угла. Один раз такое уже случалось, однако тогда Стас кое-как смобилизовался. Но сегодня ему реально сорвало резьбу. Сердце не железка, и выдержка тоже иногда дает сбои.

Произошло это, во-первых, от неожиданности, а во-вторых, от того, что у чучела несчастного усы оказались подкрашены. Хрен знает как, неровно, вслепую. Паршивым черным цветом – фломастером, что ли, или даже чернилами? Заметил, выходит, седину и подретушировал реальность.

– О-о! – заорало чучело, обнажив в лихой ухмылке желтые зубы. – Нашего полку прибыло! Откуда, старый? Из Москвы? Не успел приехать, а уже клеишься к единственной клевой герле на весь санаторий? Я – Муха. Давай пять.

Слабо ответив на рукопожатие, Берзин часто-часто заморгал и с ужасом почувствовал, что сейчас пустит слезу.

Спасибо, Ника пришла на помощь. Взяла идиота под локоть, сказала что-то веселое, увела прочь. Но к Берзину вернулась быстро, он не успел привести лицо в порядок.

– Что с тобой? Тебе плохо?

– Нормально всё.

– Какое «нормально»! У тебя губы трясутся, слезы в глазах!

И тоже взяла его, как ненормального, под руку, повела на лестницу. От этого ее жеста Стас окончательно сошел с катушек.

– Этот старый клоун – папаня мой, – сказал Стас, криво улыбаясь и вытирая слезы. – Не могу видеть, каким он стал… Когда-то, не поверишь, он был для меня, как… Ну, короче, ясно – отец. А теперь, блин, усы фломастером…

Она смотрела на него так, что пришлось – чего уж теперь – всё ей рассказать.

– Я тебя сюда на стажировку не просто так отправил. «Времена года» эти я давно знаю. Папашу сюда несколько лет как пристроил. Так что у меня тут два интереса: семейный и деловой, он и ты.

Думал, Ника рассердится, что он раньше про это не говорил, но она спросила про другое:

– Почему же ты никогда к нему не заходишь?

– Захожу. На пару минут. Что толку? Он меня не узнает, а мне его таким видеть – каждый раз, как…

И опять всхлипнул. Позорище гребаное! Хотел продолжить – голос, зараза, не слушается.

– Вот что, – Ника огляделась по сторонам, – пойдем-ка ко мне. Поговорим спокойно.

У нее тоже глаза были на мокром месте.

Пока поднимались на третий этаж, Стас в общем и целом взял себя в руки, но на душе было паршиво: тщательно выстроенные отношения, имидж настоящего мужика – всё в сортир.

Усадила она его в кресло, будто инвалида. Спасибо, стакан воды не дала.

– Он – Мухин, а ты – Берзин. Как же так? Кстати, никогда не интересовалась, какое у тебя отчество.

Засыпался – не чирикай. Стас хмуро, чисто как арестованный на допросе, стал отвечать, с предельной краткостью.

– Эдуардович я. А фамилию взял матери. Она латышка. Умерла – мне двадцать лет было. Ну я и стал из Мухина Берзиным. Черт его знает, почему. Захотелось… Потому что нельзя: был человек и исчез… Что-то должно остаться. Хоть фамилия. Инфантилизм, короче.

Он попытался улыбнуться, но оставил это дело. Не так на него Ника смотрела, чтоб улыбаться. Стас понял: нужно объяснить как следует.

– Любил он ее сильно. В смысле, отец. Через край любил. А она взяла и умерла. Ладно бы еще поболела сначала, это еще не самое страшное, когда человек сначала тяжело болеет – привыкаешь как-то. А она взяла, и… Остановка сердце, короче. Пять минут, и всё. Бывает. – Оттого что Ника всхлипнула, рассказывать стало немножко легче. – Ну, и папаня рассыпался, в труху. Нет, тогда он еще не свихнулся, а с тормозов соскочил. Запил, загулял. Я на него по молодости лет крепко злился, особенно за блядки – извини за мой французский. – Здесь Стасу все-таки пришлось выдавить улыбку, потому что у Ники по щекам катились слезы, а на два голоса реветь – это уже какое-то индийское кино. – Я, если честно, еще и поэтому фамилию поменял. Отселился от него, институт бросил, начал свой бизнес создавать. Несколько лет родителя вообще не видел. Однажды звонят: ваш отец в реанимации. Спьяну на тачке в стену въехал. Ну, делать нечего. Как говорится, исполнил сыновний долг. Тем более, к тому времени уже и возможности финансовые были.