Энтони Капелла - Ароматы кофе

Я представил себе, как Бей своим жирным телом громоздится поверх нее и мокрым, слюнявым ртом тянется к губам, к которым только что приникал я.

— Он поймет, что ты не девственница.

— Есть хитрые способы. Мешочки с овечьей кровью, они лопаются, когда мужчина входит. Врача, думаю, не провести, но сильно возбужденный мужчина во что хочешь поверит.

— Это рискованно. К тому же, представь, вдруг это не сработает? Что если он тебе откажет? Вдруг сообразит, что тут что-то не так?

— Ну, а иначе как?

— Не знаю. Придумаю что-нибудь.

Как рефрен, то я, то она продолжали повторять: Придумаю что-нибудь. Слова убаюкивали, как светлое материнское утешение. Не тревожься. Спи спокойно. Все будет хорошо. Нет, не будет хорошо, мы обречены. И все равно умиротворение оказывало свое магическое действие.

— Я должна идти. — Фикре поднялась, потянулась за одеждой.

— Погоди…

— Надо идти. Слуги что-нибудь заподозрят. Я старалась осторожно, чтоб никто за мной не проследил, но все равно, кто его знает.

— Не уходи.

Я тронул ее груди.

— Уже нет времени… — Но она уже подрагивала от наслаждения, снова легла, выдохнула: — Скорей… — согнув колени и раздвигая ноги.

Она опустилась на спину подо мной и, стиснув ладонями мое лицо, смотрела мне прямо в глаза. На этот раз спазмы не сотрясали ее, но с убыстрением моего ритма, ее ноги понимались все выше и выше, розовые пятки почти касались моих ушей, да! да! да! и я кончил. Она меня поцеловала, встала, буднично омылась водой, которую я принес для кофе, и скрылась.

Мало кто отдает себе отчет, что у кофе соленый привкус. В свежесваренном кофе соль не ощущается: ее роль — в придании крепости прочим ароматам и проявлении мимолетной горечи в послевкусии, что и составляет одну из прелестей этого напитка. Но если оставить кофе в кофейнике на пару часов, за которые некоторая часть жидкости испарится, вы обнаружите, что соленый привкус обостряется до такой степени, что кофе пить почти невозможно. Вот почему кофейный ритуал — всего три чашки кофе: третья — это последнее, что можно извлечь, прежде чем кофе станет соленым, как слеза.

Но кое-кому может еще достаться и четвертая: та, которую приходится испить, невзирая на горечь, любовнику, когда, лежа один в постели, он рисует себе, как его возлюбленная пробирается темными улочками в своем шафранно-желтом одеянии назад, к дому мужчины, который ею владеет.

Текли недели. Я пребывал, как животное, в спячке, тешась сонмом воспоминаний, вызывая в памяти гладкую, прохладную и душистую глянцевитость кожи Фикре, вкус ее сосков…

— Скажу вам, Роберт, — заметил Гектор однажды утром, когда мы прохаживались между рядами работающих, — вы на удивление здорово справляетесь. Признаюсь, я думал, вы изойдете тоской по своим старым соблазнам с Риджент-стрит.

— Риджент-стрит? Как странно, уж по Риджент-стрит я ни капли не скучаю. Мне даже моя прежняя жизнь в Англии кажется удивительно тусклой в сравнении с нынешней.

— В самом деле? — Гектор, казалось, озадачен. — Вы у нас уже сделались искателем приключений.

— Кстати о приключениях, — сказал я небрежно. — Мне скоро понадобится снова в Харар.

Гектор нахмурился:

— Как, опять?

— Совершенно очевидно, что гораздо сложней покинуть ферму, когда вы отбудете, — сказал я с нажимом. — Именно поэтому есть полный резон постараться распродать как можно больше товара до вашего отъезда. Не так ли?

— Полагаю, что так, — с неохотой отозвался Гектор.

— Отлично. Значит, договорились. Я отправлюсь в воскресенье.

Мы дошли до бровки склона: под нами работники трудились вдоль линии, помеченной нами белой лентой, копая ямки через каждые шесть футов и помещая туда саженцы. Гектор с вершины следил за их работой.

— Обратите внимание на эти линии, Роберт. В конечном счете, Цивилизация это и есть ярко прочерченные белым, прямые линии.

Из глубины джунглей донесся какой-то звук — низкое, бессвязное мужское пение, когда поют не просто так, а чтобы легче шагалось. Все, в том числе и мы с Гектором, прекратили работу, взгляды всех выжидающе устремились к умытым дождем деревьям.

— Не стой! — выкрикнул Джимо.

В последнее время он обзавелся хлыстом, длинным гибким прутом, которым он со свистом взмахивал в воздухе, придавая вес своим словам.