Энтони Капелла - Ароматы кофе

— По-моему, Роберт был бы весьма огорчен, услышав твои слова.

— Роберт не деловой человек. — Отец внимательно смотрит на дочь. — Ты знаешь, я имел основание отослать его подальше, и дело тут не только в деньгах.

— Да, — говорит Эмили. — Я знаю.

Она избегает взгляда отца. На ее щеках появляются два розовых пятнышка.

— Возможно, — тихо произносит отец, — если расстояние охладило твои чувства, ты сочтешь, что, в конце концов, этот человек не для тебя. И тогда… У тебя перед ним не будет никаких обязательств.

— Я предпочла бы не отступать от нашей договоренности, отец.

— В сердечных вопросах, как и в деловых, надо выбирать наилучший вариант. Мало ли что прежде намечалось. Любая договоренность сводится к одному: к тому, как человек воспринимает факты.

Эмили не отвечает. Вместо ответа она тянется к Определителю, проводит пальцем по пробкам флаконов, выбирает один. Вынимает флакон, вынимает пробку, слегка вдыхает аромат.

— Я понимаю, — произносит она. — Ты, отец, абсолютно прав, советуя мне быть осмотрительней. Обещаю, что опрометчивого решения я не приму.

Зейла

31 июля

Дорогой Хант,

Мы торчим в этой вонючей, богом забытой дыре уже целых три недели. Только теперь я ясно понял, что Аден был сущий рай — пусть это было болото, но болото приятного вида, хорошо обустроенное болото, с налаженной жизнью, с нормальными домами и непременным пространством между ними, так что вместе взятое вполне можно назвать улицей. Здесь же просто хижины, грязь и удушающие клубы сухой красной пыли. Эта пыль — жгуче-въедливая, отдающая кожей и чем-то прогорклым, — похоже, и есть запах Африки. Из ноздрей ничем его не вытравить.

Местный народ зовется сомали, но ими управляет другое племя, именуемое данакаль, [36] Данкаль, или адал (самоназвание афар ), — арабское название группы кочевых племен, живущих в северо-восточных районах Эфиопии и на побережье залива Таджура. под присмотром которого торговые пути. Данакаль ходят с мечами и копьями и носят ожерелья из странных сморщенных, шаровидных штук, напоминающих сушеные финики, что на самом деле не что иное, как яички их врагов. Нет, я не шучу: здесь наказанием за малейшую провинность — скажем, за несвоевременную выплату долга, — является мгновенное отсечение мечом ваших висюлек. Прелюбодеи в сравнении с этой карой отделываются куда легче, их забивают камнями. Местной деревней правит дикарь по имени Абу Бакр со своими одиннадцатью сыновьями. Я употребляю здесь слово «дикарь» не в этническом смысле: субъект лично укокошил полсотни человек, о его жестокости ходят легенды. Само собой разумеется, без его дозволения мы не можем никуда отсюда деться.

Время от времени нас допускают к его двору — то бишь, пространству красной, обнесенной частоколом земли, одновременно исполняющему роль и монаршего двора, и хозяйственных угодий. Этот старец с клочковатой бородкой восседает на кушетке из звериных шкур. Даже на расстоянии от него разит козлиным духом. На правителе грязно-белая тога и громадный в форме луковицы тюрбан. Позади в одеждах чуть почище стоит парочка сомали, отгоняющих от его чела насекомых штуковинами, чем-то напоминающими те, чем у нас на родине пользуются при раздувании огня. В левой руке правитель держит четки, которые цокают у него под пальцами, правой ковыряет в зубах зубочисткой. Глаза его, глаза тирана, — тусклы и равнодушны. Время от времени в ходе нашей беседы он вдруг негромко плюнет, особо не заботясь, куда попадет. Если в данный момент вы в фаворе, вам подносят кофе — превосходный кофе в крохотных чашечках, его наливает из сосуда с крохотным носиком застывший в вечной готовности каведжабухи. На вопрос, когда отправится караван, Абу Бакр произносит: «Иншалла» — как Бог даст. Что на самом деле, разумеется, означает, «когда мне заблагорассудится». А когда ему заблагорассудится? Сказать невозможно. Мы все ждем чего-то — какого-то знака, подсказки. Если спрашиваем Абу Бакра, что нужно, чтобы он разрешил нам отправиться в путь, тот хмурит лоб; спрашиваем его челядь, те пожимают плечами и повторяют то же заклинание: «Скоро, иншалла, совсем скоро».

Временами, если мы впадаем в немилость или если Абу Бакру вздумается поиграть у нас на нервах, нам не только не оказывается честь лицезреть, как он плюется, нас вынуждают стоять и наблюдать придворную суету, пока правитель не соизволит вновь отпустить нас восвояси. Нам твердят, будто он к нам крайне расположен, что это бесконечное ожидание лишь пустая формальность, вроде очереди на почте. Что еще должен состояться харур, то есть совет старейшин, который и рассмотрит нашу просьбу, и временами Абу Бакр ссылается на сложность созыва этого собрания, как на причину того, почему ничего не решается. Чистая выдумка: всем ясно, что решения принимает только он один.