Энтони Капелла - Ароматы кофе

— Нет такого запаха, Роберт! Это все ваши выдумки! — раздраженно крикнул он.

Но я обратил внимание, что в данном случае к Эмили как к союзнице он не воззвал. Вероятно, и Эмили это отметила: после ухода отца щеки у нее пылали.

— Что это вы делаете, Роберт? — спросила Лягушонок как-то за обедом.

— Сочиняю стихи, — ответил я со вздохом, поняв, что в данный момент подобное занятие, скорее всего, невозможно.

— Обожаю стихи. Вы читали «Алису в Стране Чудес»?

— Читал ли? Я сам обитал в этом гнусном месте.

Ссылка на мою alma mater прошла мимо ушей Лягушонка, но не укротила ее докучливости:

— Пожалуйста, Роберт, сочините мне стишок про крокодила!

— Что ж, отлично! Если только ты твердо обещаешь оставить меня после этого в покое.

За пару минут я набросал кое-что и зачитал вслух:

Лягушонок раскрыв рот глядела на меня:

— Какая прелесть! Вы настоящий поэт!

— Если бы истинная поэзия давалась так же легко! — вздохнул я.

— А теперь можно еще один про червяка? — Глаза девочки блеснули надеждой.

— По-моему, ты обещала немедленно уйти.

— Обещаю трижды уйти, если вы еще про червяка сочините. Предложение очень выгодное, смотрите — трижды за два стиха.

— Что за дивная способность у Пинкеров торговаться! Ладно, попробуем…

Лягушонок захлопала в ладоши. Эмили, вошедшая в комнату в момент, когда я декламировал свой экспромт, сказала:

— Правда, Роберт, очень мило. Стоит послать детскому издателю.

— Я поэт, — сухо парировал я. — Наследник славных традиций бунтарей и декадентов, а не кропатель детских стишков и мелких виршей.

Решив изыскать время для творчества, я попытался отказаться от сна, поддерживая себя в состоянии бодрствования изрядным количеством продукта Линкера. Когда я в первый раз прибег к этому способу, то с воодушевлением обнаружил, что смог сочинить лирическую оду в двадцать строк. Но следующей ночью противоборство кофеина с усталостью завело меня в тупик, вызвав тупую головную боль и несколько еще более тупых четверостиший. Признаться, я был настолько утомлен, что даже с Эмили был несколько грубоват. У нас возник дурацкий спор по поводу какой-то фразы, и она внезапно расплакалась.

Я был поражен. Эта девушка вовсе не казалась мне способной зарыдать по ничтожному поводу, даже совсем наоборот.

— Простите, — пробормотала Эмили, утирая платком глаза. — Просто я немного устала.

— И я тоже, — с чувством произнес я.

— Что так, Роберт? — спросила она, и, как мне показалось, несколько странно на меня взглянула.

— Я пытался работать.

— Мы оба работаем.

— Я имею в виду свою истинную работу. Творчество.

— Ах, так… и это единственная причина, отчего вы в последние дни такой… — она запнулась, — такой замкнутый?

— Полагаю, да.

Снова она как-то странно на меня посмотрела:

— Мне показалось, просто вы от меня устали.

— Господи, о чем вы?

— Когда, Роберт, на балу… вы меня… поцеловали… я подумала, что вы… — хотя, разумеется, вы человек богемный, поцелуй для вас мало что значит…

— Эмили, — произнес я с досадой, — я не…

И умолк. «Я вас не целовал», собирался я сказать. Но что-то заставило меня остановиться.

Я подумал: «Я поцеловал бы ее, если б знал, что это можно». Если бы был уверен, что она меня не оттолкнет, не побежит жаловаться отцу. И вот теперь, в результате нелепого недоразумения, ее поцеловал кто-то другой, а она его приняла за меня.

И не оттолкнула. Даже, как видно, ей это понравилось.

Выбор у меня был.

Можно сказать ей правду, это и глубоко уязвило бы ее, и внушило бы мысль, будто я не имею желания ее целовать. Или же стоило следовать высшей правде касательно событий того вечера.