Иван Кузмичев - Сборник Поступь империи

Огонь глаз Бориса постепенно угасал, уступив моему холодному гневу, поднимающемуся из глубин души, оттуда, где зарождается сила, дающая каждом из нас второй шанс в последний миг перед гибелью, сила, некогда осветившая людям путь из Леса. Та самая, которая сожгла сердце Данко, вырвавшего его из своей груди для того, чтобы жили люди!

-Нет, цесаревич не плохо,– сник он.– Но то, что предложил Никон, было чужим для наших отцов, он менял Русь не по образу своей родительницы, а по образу мачехи, пришедшей откуда-то издалека. Он вырвал из людей веру в высокое служение избранницы Божией – России, именно он и его антихристы позволили ереси Запада сладостным ядом проникнуть в освященные веками Церковные Таинства. Разве мог отец предать своих детей? Скажите мне Ваше Высочество?!

Голос мужа дрожал, на глазах выступили слезы боли и отчаянья, кажется, что еще чуть и трясущиеся пальцы боярина со скрипом сдавят край стола, ногти вырвут кровавую дубовую стружку, а глаза навсегда потеряют блеск голубых озер Нижегородских земель, сжигаемые пламенем безысходности.

«Что делать?– билась в голове, словно в клетке птица, единственная мысль.– Бала не была, хуже не будет, а лучше,… быть может, и станет».

-Знаешь, Борис, я, как и ты радею о народе, думаю, ты видел, что в Рязанской губернии, той самой, которую доверил мне государь-батюшка, произошли разительные изменения, и я надеюсь, эти изменения были только в лучшую сторону,– полупустой взгляд боярина поднялся чуть выше, вперяясь мне в грудь.– Многочисленные непрерывные испытания в прошлом веке утомили русский народ. Но мы привыкшие к тому терпели, сражались с недругами, бились против крымских татар уводящих в полон тысячи православных людей, мы противостояли всем им! Дрались, и никогда не опускали своих рук. Вот только перемены, нужные перемены хочу заметить, в том единственном утешении от злобы западной и восточной, в нашей Церкви стали ударом для русского народа сродни нашествию полчищ татарвы. Самая стойкая, веками незыблемая Православная Церковь стала искушением для некоторых умов, она стала непосильным, гибельным, … страшным соблазном.

Туманная пленка стремительно проясняет взгляд Бориса, начавшего открывать в протестующем крике роль. Вот только говорить я ему не дам, он должен понять, иначе так и останется в неведомой сладостной ненависти, пожирающей человека изнутри как серная кислота кожу на руках.

-Те, у кого не хватило терпения, смирения, решили – все, история нашей страны кончается. Русь гибнет, отдавшись во власть слуг антихристовых. Они кричали, чуть ли не на всех углах о том, что нет более ни царства с Помазанником Божиим во главе, ни священства, облеченного спасительной силой благодати. Но к чему привело их гордыня? Что оставалась обычным людям на чьи плечи разом взвалились все тягости изменений? Спасаться в одиночку, бежать, бежать вон из этого обезумевшего мира – в леса, в скиты, умирать под саблями стрельцов, убивать своих детей, навсегда забывать свою Родину! А если же их найдут – и на то есть средство: запереться в крепком срубе и запалить его изнутри, испепелив в жарком пламени смолистых бревен все мирские печали…

-Это не так! Мы старообрядцы, только мы чтим наших дедов, мы дорожим нашей Русью, мы помним…!– голос боярина постепенно набирал обороты, вот уже чуть и не будет беседы, начнется ругань, что естественно позволять Борису нельзя ни в коем случае. Вот только я и сам на взводе, как же меня бесят непробиваемые лжи истины старообрядцев!

«Так успокоиться! Отвлечь его, да и самому отвлечься,– вторит голос внутри меня, унимая трясущиеся руки».

-Знаешь в чем настоящая причина Раскола, Борис?

-В чем же?

-В том, что люди – будь то чернь, купцы или же бояре, все они боятся да, они боятся!– повторил я, видя, что рот Долгомирова открывается в протестующем крике.– Они, да и вы все старообрядцы, раскольники думаете, не уходит ли из жизни благодать? И вы готовы бежать от жгучих вопросов и страшных недоумений, куда угодно бежать, лишь бы избавиться от томления и тоски, грызущей ваши сердца…

-Я не прошу тебя сейчас это понять, я всего лишь хочу, чтобы ты сам своим умом дошел до истины. Если захочешь то приходи снова мы побеседуем, но следующий раз я надеюсь ты уже не будешь столь … опрометчив в своих словах. А теперь ступай, мне нужно отдохнуть,– махнув рукой на дверь я медленно поднялся из-за стола, стоя так пока сникший мужик больше чем на десяток лет старше меня не вышел прочь из комнаты.