Антуан Володин - Малые ангелы

Вилл Шейдман наполовину увяз в постели Варвалии Лоденко. Юрта пришла в очень сильное запустение с тех пор, как Варвалия Лоденко отправилась исправлять ошибки своего внука. Вилл Шейдман не чувствовал себя там дома, и он ни к чему не прикасался с тех пор, как его помиловали и дали ему это новое жилье, шестнадцать лет тому назад. Когда старухи отправлялись на кочевье, он не сопровождал их. Палатка, таким образом, никогда не разбиралась, и сетка, поддерживавшая покрывала, в конце концов сгнила, вызвав частичное крушение конструкции. Вилл Шейдман встал, он медленно направился в сторону войлочного прямоугольника, которым была заделана дверь. У него была походка калеки. Кожные водоросли, которые распускались повсюду на его теле, мешали ему передвигаться, цеплялись за ноги, шуршали.

— Шейдман! — раздался чей-то крик.

— Шейдман, мы здесь, что ты затеял? — протестовала другая старуха.

— Я иду! — взвыл он.

Это были все те же требовательные голоса, звук которых пронзал его память до самых глубинных слоев, до самого первичного слоя его рождения и даже еще до рождения, вплоть до периода дортуара, когда его бабушки, колдуя над эмбрионом, рыкали над ним, пытаясь передать ему свое видение мира.

Он отодвинул занавеску и вышел. Так он стоял на пороге в течение пяти минут, массивный, как як.

— Я слушал квартет Балдакшана, — сказал он.

Они приблизились. У них появилась дурная привычка простирать к нему руки и цепляться за полоски кожи, которые превратили его в отвратительный мясной куст. Иногда они дергали за них с силой, достаточной, чтобы оторвать одну из полосок. Поскольку, вопреки их просьбам, он отказывался рассказывать им более одного нарраца в день, они пытались компенсировать наррацы лохмотьями. Они завладевали этими кожными водорослями, они обнюхивали его, они его покусывали, убежденные, что именно таким образом они соберут обрывки воспоминаний, которые растворились в бездне времени и слабоумии. Они понимали отличие, которое существовало между отвратительной водорослью и странным наррацем, но так они нашли способ успокаиваться, когда им чего-то не хватало. Вилл Шейдман иногда разрешал им это делать, а иногда нет.

— Не приближайтесь, — приказал он. — Мы слушали «Третью Гольдскую песнь». Среди нас была Соланж Бюд. Мы все находились на берегу, перед топью, восхищаясь во тьме эффектом волнообразного отлива, имевшего желтоватый отсвет. Хлор улетучивался длинными периодами. Возле меня только что околел волк, звали его Батталь Мевлидо.

— Коричневый волк с серым хвостом, очень густым, с бежевым пятном на морде и правой задней лапой, не сгибающейся от пулевого ранения? — спросила Соланж Бюд.

Вилл Шейдман выругался. Он не любил, когда его перебивали во время рассказывания странного нарраца.

— Нет, — сказал он. — В зеленоватом свете хлора он казался скорее рыжим. И он не хромал.

— Значит, это был не Батталь Мевлидо, — пробормотала Соланж Бюд, потом она снова принялась кашлять.

Кругом старухи протягивали руки, чтобы оторвать у Шейдмана кусочки кожи. Соланж Бюд кашляла и кашляла, это было ужасно. Шейдман отступил на шаг.

— Я сказал Батталь Мевлидо, но это был я, — сказал он. — Я дал ему это имя, чтобы не думали, что я все время говорю о себе и никогда о других. Но это был я.

Однажды ночью, когда на авеню Мейерберг было мало машин, Абашеев увидел, как зажглась лампа в большом блоке домов, который находился на углу бульвара Рамбютан, потом она погасла, и следующие ночи он замечал несколько раз присутствие света. Кто-то свил себе гнездо на шестом этаже. Статистически шансов, что то могла быть женщина, было мало, во всяком случае, как минимум один из двух. Поскольку одиночество было Абашееву в тягость, он решил приготовить ужин для своей новой соседки и пойти затем угостить ее.

Абашеев знал рецепты приготовления многих сложных блюд, однако не хватало ингредиентов. Три дня он занимался собиранием составляющих элементов, которые бы позволили ему приготовить задуманное: во-первых, соте из барашка по-монгольски и, во-вторых, зеленное карри из курицы.

Затем он принялся за работу.

Он начал с ягненка. Из-за отсутствия необходимого мяса ему пришлось заменить ягненка и курицу мясом чаек, трупики которых он собрал на береговом откосе Канала. Чайки были тяжелыми, внушительными. Перед зеленоватыми водами Канала он их ощипал и вынул кости.

Сняв остатки кожи, он разделал тушки на маленькие пластинки для соте, на большие кусочки для карри, и он смешал пластинки с маринадом на основе имбиря, чеснока, соевого соуса, кунжутного масла, рисового вина. Он вылил туда ложку крахмала и все перемешал.