Антуан Володин - Малые ангелы

С самого начала наши отношения были отмечены полнейшим отсутствием агрессивности и особого рода мало общительного товарищества, какое развивается между оборванцами после космической катастрофы и задолго до мировой революции.

Малютин исколесил многочисленные странные места на земном шаре и вынес из этих путешествий немалый опыт, но он скрывал свои знания за разговором, исполненным банальностей, благоразумных умолчаний и провалов в памяти. Он предпочитал уходить в тень и никогда не навязывать другим те роскошные или ужасные, но во всяком случае подавляющие другого воспоминания, которыми кишел его мозг. Молчание было частью опыта, которого он набрался, проходя через отдаленный и экзотический рай и ад, и когда потом ему удалось оттуда вернуться, он знал, что слова обидны для тех, кто выжил, и озлобляют тех, кто не смог выжить, что картины увиденного передать невозможно, что всякий рассказ о чужом воспринимается либо как тщеславие, либо как жалоба. При этом, поскольку ему было несколько неловко хранить в неприкосновенности свои знания, которые, в конечном счете, никто не запрещал ему распространять, он организовывал лекции, периодичностью два раза в месяц.

Малютин изъяснялся на монгольском диалекте, на котором говорят на западе от озера Хевсгель, потрясающим образом искажая его. Он использовал в своем языке русские, корейские и казахские слова, которые он практиковал в лагерях триста лет тому назад и которые вытеснили его родной язык, которым, вопреки всему, был, как я предполагаю, дархадский. И он читал свои лекции на этой тяжелой ломаной смеси.

У него было две темы для лекций: «Луангпхабанг, бабочки и храмы» и «Путешествие в Кантон», он читал их одну за другой, параллельно угощая чаем тех, кто пришел его послушать. И хотя он надеялся привлечь публику этой заманчивой рекламой, — а когда я говорю заманчивой, я говорю искренно, потому что оба города когда-то, несомненно, заслуживали, чтобы человек совершал длинное путешествие, чтобы посмотреть на них, и в нынешнее время они также заслуживают, чтобы их воскрешали в словах, — его усилия ни к чему не приводили. Никто никогда не высказывал намерения присутствовать на мероприятии, вечер наступал, а зала оставалась пустой.

Я регулярно ходил слушать его. Мы были одни в его комнате, которую по такому случаю он подметал с маниакальной старательностью. Он оставлял широко открытыми двери квартиры и подвешивал пучок красных лент и тряпиц перед входом в здание, чтобы дать публике опознавательный знак и чтобы она не потерялась по пути, но ничья нога ни разу не ступила не только на лестницу, но даже на улицу.

Поскольку условия для настоящей беседы были явно не соблюдены, Малютин медлил, прежде чем начать свою речь. И так как я молча ждал, сидя на чистенькой доске, неотрывно смотря на куски фотобумаги, пришпиленные им к стене, однотонный темно-коричневый цвет которой не нес ни малейшей информации, он в конце концов решался и, прокашлявшись, обращался к присутствующим, то есть ко мне, и спрашивал, хотим ли мы чаю сразу же или потом. Затем, поскольку я не отвечал четко на вопрос, оставляя за ним право выбора устанавливать порядок разыгрываемого спектакля, он начинал нанизывать одну за другой фразы, имевшие отношение к Луангпхабангу. Он подчеркивал, что ему не удалось лично проникнуть в Лаос и что все его сведения о нем были из вторых рук, но что, например, его уверяли, что в некоторых храмах богомольцы использовали гильзы снарядов, чтобы устанавливать в них букеты цветов, приношения, состоящие из орхидей, маргариток, лотосов и иланг-иланг. Он не уточнял, каким был калибр снарядов, но разводил руками, чтобы показать, хотя бы приблизительно, каким был размер этих медных трубок. Потом он снова начинал перечислять цветы, лексика эта трудно осваиваемая, особенно когда многие идиомы вступают в соперничество между собой, а затем вновь возвращался к тому, что составляло основной предмет его сообщения. В Луангпхабанге, — говорил он, — существуют пагоды, в которых находятся вазы, сделанные из артиллерийских снарядов. Нужно было сделать усилие, чтобы следовать за его мыслью. Он искал слова, иногда в течение пятнадцати, двадцати секунд, изрекая затем какое-нибудь непонятное выражение, на корейском или казахском диалекте, затем вновь замолкал. Фотографии были монохромными, можно было догадаться, что они выдержали не одно десятилетие молнии или солнечного излучения, которое свело на нет всю их прочитываемость, но Робби Малютин использовал их для иллюстрации своих устных описаний, и еще чтобы придать своему разглагольствованию более живой, более педагогический характер. Он цитировал их, он их комментировал и все же поворачивался к ним лицом лишь на совсем краткий момент, словно в страхе от мысли, что публика может воспользоваться этим моментом отсутствия внимания с его стороны, чтобы ускользнуть. Их как нельзя более неопределенный характер делал их универсальными, и по ним можно было равно путешествовать по Луангпхабангу или по Кантону, очутиться в пагоде или на берегу реки, реки Меконг или реки Перл. Соответственно, вторая его лекция плавно отпочковывалась от первой. «Кантон» следовало произносить как «Гуангзу», Малютин особо настаивал на этом, иногда ему удавалось добиться от публики активного участия, он заставлял ее повторять хором два китайских слога, один в третьем тоне, другой в самом высоком первом тоне, он заставлял повторять это по нескольку раз; затем наступало время чайной церемонии, сопровождавшейся довольно пустым обменом светскостями; и более мы не изрекали ни одной мысли, достойной человеческого голоса.