Игорь Шенфельд - Исход

В этот момент снаружи раздалось нетерпеливое бибиканье грузовой машины, и Рукавишников сказал: «Приехали за лодкой. Пора идти». Он взял Аугуста за руку и повел его к двери. Аугуст уходить не хотел. «Я скоро вернусь!», — пообещал он, и все радостно закивали ему. И снова забибикало снаружи, и… и Аугуст проснулся в темноте, не понимая что с ним происходит, и куда все подевались вдруг, и где лодка, и почему так темно вокруг…

Сознание возвращалось к нему медленно и вернулось окончательно лишь когда снаружи в очередной раз забибикало: какой-то кретин в конце улицы вызывал среди ночи из дома другого такого же.

И снова слезы полились из глаз Аугуста: сон обернулся обманом, и кошмар оказался правдой… Никого нет больше… и Ули нет… и Вальтера нет…

А потом слезы его высохли: ему вспомнились слова Вальтера про лучшего друга Колю Хренова, и Аугуст подумал: «А ведь хорошо, что у Вальтера такой друг был. Это значит, что он не был одинок там, в лагере; значит, до самого последнего часа жизни, до последней секунды не чувствовал он себя таким бесконечно одиноким в этой огромной, бессмысленной Вселенной, которую мы никогда не разгадаем, а просто растворимся в ней когда-нибудь, если до этого сами себя не переморим-перебомбим-передушим… Хомо сапиенс — «существо разумное» — которое, получив разум, весь гений его только нато и тратит, чтобы подпилить под собой сук жизни…

Философия, как всегда, помогла. Бесполезные мысли убаюкивают. Аугуст успокоился и дождавшись серых окон, снова задремал. На сей раз ему приснился долгий-предолгий разговор с каким-то незнакомым летчиком — то ли Наггером, то ли Хреновым, содержания которого он, проснувшись, уже не помнил совершенно.

Через три недели Егора похоронили. Аугуст остался один на один с тайной Егора и собственными воспоминаниями. Из недавних времен вернулась тоска, не успевшая отойти далеко. Она была тоньше чем раньше, спокойней, но и беспросветней, как осенний туман — предвестник зимы. Однажды Аугуст расстроился от внезапной мысли, что в этой пустоте ему предстоит прожить, возможно, еще десять или двадцать лет — целую вечность! И как преодолеть эту пустыню? Нет, он не был покинут, он не был один: дочь жила рядом с ним, за стенкой, но в воспоминаниях он был все равно один-одинешенек, и много разговаривал теперь — мысленно или даже вслух иногда — в основном с теми, кого не было на земле больше.

В саду своем он хотя и возился, но кого теперь радовать плодами из этого сада? Людмила с Федором всячески поощряли его садоводство, заботясь о его занятости, но не понимая, что и сад не может заполнить поселившейся в нем пустоты. Его лучшим другом и оппонентом стал телевизор: он смотрел «ящик», слушал, что ему говорят оттуда, раздражался, переключал каналы, злился и там, возвращался на первый канал, возражал, спорил с комментатором, на пике возмущения выключал телевизор и вскоре включал снова, чтобы ругать его дальше, до конца вещания, до сетки на экране.

«Идиоты!», — это слово часто слышала теперь Людмила из-за стенки и качала головой: папа опять занимается политикой; Афганистаном, наверное…

У Людмилы с Федором о ту пору были свои большие проблемы: Людмиле все никак не удавалось родить: ребеночки умирали в ней, и врачи никак не могли ничего с этим поделать. Людмила несколько раз лежала в больнице, была две недели на обследовании в Москве, и даже ездила куда-то за тридевять земель, в Сибирь, то ли к бабке, то ли к деду, который умел, якобы, такие напасти зашептывать. Дед нашептал на приличную сумму, но ничего не изменилось. Помогла случайность: Аугуст купил как-то черенки какой-то экзотической иранской черешни у старушки, которая оказалась врачом из так называемой «старой гвардии», которая еще умела простукивать легкие пальцами и лечить сотню болезней пиявками и кровопусканиями. Старушка порекомендовала пиявки и Аугусту — для укрепления сердечной мышцы. Аугуст отмахнулся и пожаловался на беспомощную современную медицину в целом, приведя в качестве примера свою дочь. Вера Кондратьевна — так звали старушку — согласилась с Аугустом целиком и полностью, и велела передать Людмиле, чтобы та полежала, погрелась не менее месяца в крымских грязях. Людмила послушалась, и ближайшим же летом, в восемьдесят четвертом году поехала в Евпаторию на все лето, а следующей весной у них родилась Анечка — пухлощекая, кудрявая и улыбчивая, как ангелок с картин великих художников Возрождения.