Элиа Казан - Сделка

— У него бровь аристократа, — заметил я.

— При рождении ее не было.

Мы перебрасывались фразами, а малыш запутался в пеленке и начал возмущаться, больше сердясь, чем испытывая боль. Он уставился на меня, а я не знал, что делать. Гвен молча распутала его, молча и серьезно. Она помогла ему с каким-то уважением, как женщина помогает мужчине, испытывающему затруднения. Распутав, она перевернула его на живот. Он тут же поднял голову и посмотрел прямо перед собой, как рассерженная черепашка.

— Не любит ситуаций, когда он бессилен, — сказала она. — Очень высокомерный.

— С его шеей ничего не случится? Голову ему так можно держать?

— То, что он может делать, — он делает. Через минуту увидишь, он устанет, голова опустится, и бай-бай. Смотри! Видишь?

Она с ребенком, казалось, имела свой, особый мир, куда мне хода не было. «Нам ничего от тебя не надо», — казалось, говорила она.

Я, стоя сзади, обнял ее и начал опускать руки. Все ниже и ниже.

— Не надо, — сказала она, но не шевельнулась.

Я обнял ее за талию.

А вот теперь, подумал я, мы выясним, что же здесь, черт возьми, происходит!

— Сохранила фигуру, — сказал я.

Она не шевелилась. Я просунул руку между ее ног и обхватил ее живот. Что-то от нее передалось моей руке — она не хотела.

Но я никогда не тороплюсь.

Ребенок хотел что-то сказать, поглядел на нее.

Гвен выскользнула из моих жестких объятий. Ее тело было бесплотным. Она села на кровать, погладила затылок сына и верх лба, где собрались морщинки от усилий держать голову на весу. Ребенок заснул.

— Потом посмотришь, какой он высокомерный!

Я сел рядом с ней. Слова ее были ясны.

— Гвен.

— Молчи.

— Почему?

— Потому что все, что ты ни скажешь, — это не то. Не надо ничего говорить.

Она тосковала по мне. С тех самых пор, как я звонил прошлой ночью. Это было видно невооруженным глазом. Уже с того момента, как она услышала мой голос, она все знала. Как знает любая женщина, независимо от того, что она говорит, — все, что с нами случится, будет происходить в комнате, дверь которой закроется.

Когда я вошел в нее, она была готова к этому. «Теперь мы узнаем, что есть что на самом деле!» — еще раз подумал я.

Я любил ее медленно. Я не хотел торопить тот миг преображения ее женской сути. Я понял также, что, как и во мне, в ней под защитным покровом жило что-то для меня, то, что она не могла понять рассудком и отторгнуть, то, что навсегда было моим, то, что даже спустя многие месяцы было достаточно сильным, чтобы преодолеть выросшую враждебность ко мне.

И она снова была права, приказав мне молчать, потому что «акт сексуального союза» — единственное, что может помочь рассеять недоверие и укоротить дистанцию между нами.

Но даже сейчас она не раскрывалась полностью. Она решила бороться до конца.

Обычно, если я долго не сплю с кем-нибудь, извержение семени следует быстро. Но с ней я делал нечто другое, это была не любовь. Я разрушал ее последнее убежище.

Я просунул руку под нее и приподнял ей таз. Она все еще молчала, но тело уже подавалось ко мне. Ее глаза смягчились, напряжение спало. Ее решимость исчезла. И я увидел тот ее взгляд, который помнил.

Несмотря на все ее попытки сдержаться, она отдавалась мне, как раньше.

Но все еще молчала.

Неожиданно я снизил темп и остановился.

Это взбесило ее.

— Не останавливайся! — взмолилась она. — Ну, продолжай!

Я начал. Очень, очень медленно.

Затем услышал ее шепот: «О Боже, я в раю!»

Слова были обращены не ко мне. Противоречия в глазах и голосе не было, но на меня она не смотрела.

Развязка приближалась.

Неожиданно она начала двигаться в такт мне. Рано или поздно это все равно должно было случиться. Она хотела без конца и начала встречать мои движения с силой, которую женщины всегда получают неизвестно откуда, с силой, всегда удивлявшей меня. Она стиснула меня, как стискивала раньше, отсекая все прочь, не слыша, не видя, вычеркивая свое существование из времени и места, стараясь достичь того предела, где боль и наслаждение — одно целое, освобождаясь и ликуя. Я понял, что я для нее — целый мир, а это было то, что я хотел. Только это.

Она была в раю.

Это я ее туда доставил. Я не останавливался.

Затем она закричала: «Что ты делаешь со мной?»

А затем попросила: «Не надо меня так любить!»

И лишь затем сдалась окончательно. Уронила голову назад и закрыла глаза. Когда она открыла их и посмотрела на меня — в них не осталось ничего сокрытого.

Я подумал, что сколько бы противоречивых чувств, ненависти, любви она ни выплескивала бы на меня, сколько бы ненависти ни выплескивал бы на нее я, у нас не оставалось выбора. Мы обречены на жизнь вместе.