Джоанна Кингслей - Лица

Жени почувствовала, как екнуло у нее в груди. Она снова оказалась там и глядела на себя двумя парами глаз.

Дмитрия не было с тобой, и я заподозрила, что он не пожелал меня видеть. Он сильно меня любил, а когда у матери появляется любовник, мальчики обычно считают, что их предали.

Уже много позже я узнала про несчастный случай и почувствовала сильные угрызения совести.

Все это время, хоть и не прямо, я поддерживала с ним связь. У него все в порядке и в конце концов он станет доктором.

Дальше на странице следовал пробел, а письмо продолжалось ниже, как будто бы Наташа решила начать его заново. Жени крест-накрест обхватила себя руками за плечи и слегка подалась вперед.

Почему я начала с прошлого, а не с настоящего. Наверное, потому, что в нем вы жили для меня все эти годы. Конечно, теперь ты взрослая женщина, может быть, замужем, но для меня ты осталась все той же, еще не достигшей тринадцати — возраста расцвета еврейской женщины.

Теперь я в Израиле, и я — еврейка. Странно, что от оков меня освободила вера предков — вера, которую не поддерживали целые поколения. К тому же трудно стать верующей, когда до середины прожила жизнь агностиком. В традиционном смысле я в Бога не верю. И все-таки я еврейка. В этом я глубоко убеждена.

Когда-нибудь я надеюсь объяснить тебе, что я имею в виду. Только неделю назад я узнала, где ты теперь живешь. А до этого и понятия не имела, что какой-то богатый американец стал твоим опекуном.

Эта новость привела меня в восторг. В голову сразу пришла мысль: теперь ты можешь приехать ко мне.

А потом закрались сомнения — может быть, она и не свободна в душе или в сердце. Может быть, расстроится, получив от меня письмо. Может быть, целиком принадлежит своей американской семье, а меня выбросила из головы, будто я умерла.

Женечка, мы — чужие. И все-таки мы — мать и дочь. Мое сердце, мой дом всегда для тебя открыты.

Она подписалась «Наташа», а не «Мама».

Жени перечитала письмо снова, затем снова — по частям. Написавшая его — была и впрямь для нее чужой, но такой близкой женщиной.

Но как только Жени положила письмо обратно в конверт, на нее снова нахлынули чувства, обуревавшие ее машине у Дэнни — раздражение и даже злость. Почему люди считают возможным вмешиваться в ее жизнь? На глаза ей попалось еще не распечатанное письмо от Пела. Весьма неприятно потерять свою американскую семью. Хотя с Вандергриффами она была связана не больше, чем с Дэнни. Но послание матери напомнило ей, что настоящую семью у нее украли.

Хмурясь она раскрыла конверт Пела. К чему он по-прежнему ворошит прошлое, которое давно мертво?

Письмо оказалось коротким, как телеграмма, и почти таким же безликим:

«Будь добра, позвони. Обнаружил обстоятельства чрезвычайной для тебя важности. Любящий тебя Пел».

Обстоятельства, наверное, касались ее матери, подумала Жени. Мило с его стороны, но теперь уже поздновато.

Она выключила свет и оказалась в полутьме. Уличные фонари светились достаточно, чтобы раздеться и лечь в постель. Штору Жени опустила, не выглянув в окно, где от общежития отъезжала машина Дэнни.

Пел написал, желая предупредить Жени, но когда девушка не ответила и на его чрезвычайное послание, он растерялся.

Прошедшие недели серьезно подорвали его и внесли хаос во все ветви власти, включая Государственный департамент, где он вот уже шесть месяцев проходил стажировку, переходя из одного регионального отдела в другой. Убийство президента перепутало все, спутало расстановку политических сил. Как и большинство сторонников Кеннеди, Пел поднимался вместе с новым президентом, но события в Далласе отдались в Вашингтоне, внеся во все сумятицу и беспокойство.

На похороны Пел отправился вместе и Филлипом и Мег и выразил — такими, по его мнению, неподходящими словами — свое соболезнование семье погибшего. Роберту Кеннеди он не сказал ни слова, про себя молясь, чтобы этот человек не разделил ужасную судьбу своего брата.

В последующей за убийством и инаугурацией президента суматохой, многие сотрудники госдепа подали в отставку, и Пела поспешно сделали специальным помощником по делам Восточной Европы в ранге заместителя подсекретаря. Такое быстрое продвижение казалось беспрецедентным.

Во время стажировки Пел проявил необыкновенную хваткость к любому делу — выполнял черновую работу чиновников лучше секретаря или клерка. И уже завоевал в департаменте репутацию человека, который, если не знает ответа на насущный вопрос, то найдет его быстрее, чем кто-либо другой, кроме, разве что, специалистов.