Джоанна Кингслей - Лица

— Привет, — обратилась она к подруге, но Лекс не подняла головы. — Привет, — повторила Жени.

Лекс не ответила и по-прежнему сидела с опущенной головой — свет падал за ее спиной. Жени подошла к кровати и протянула руку:

— Лекс, пожалуйста, можно мне к тебе?

Лекс подвинулась к подушкам, уступая место. Жени колебалась, и подруга почувствовала ее сомнения:

— Боишься?

— Я… нет… — в смущении Жени присела на краешек кровати, свесив ноги на пол.

— Это не заразно.

— Лекс, ты ведь знаешь, нужно просто больше времени. Будут еще операции и в конце концов…

— Я стану красавицей? Может быть, буду выглядеть, как бабушка с новым лицом, слепленным из человеческой кожи. Из кожи трупов умерших женщин.

Жени содрогнулась:

— А где она, твоя бабушка? — невольно спросила она.

— А разве не помнишь? Замужем. Теперь она — миссис Фелип Луис Марен и, может быть, как раз сейчас кувыркается с мужем на ложе новобрачных.

Год назад, подумала Жени, они бы шутили по этому поводу, придумывали бы для Розы Борден Марен смешные сюжеты и сами над ними бы смеялись.

— Спасибо Эли Брандту, — продолжала Лекс. — Это он обдирал лица умерших девушек, чтобы дать возможность бабушке порезвиться на сене. Если бы умерла я, моя кожа никому бы не пригодилась.

— Но в этом заключается лечение.

— Благодаря которому я стану красавицей, — Лекс в упор смотрела на подругу, и Жени, не в состоянии ее переглядеть, опустила глаза. — Смотри на меня!

Жени подчинилась.

— Признайся, я тебе противна, — произнесла она, как будто торжествующе. — Мне это чувство знакомо. Когда я смотрю в зеркало, меня тянет блевать.

Жени припомнился отец. Он избегал зеркал, кроме того случая, когда готовился встретить Бернарда.

Внезапно Лекс подалась вперед и протянула к ней руки:

— Поцелуй меня, Жени.

— Нет.

Руки Лекс безвольно повисли, тело соскользнуло на подушки, но голос сделался угрожающим:

— Я сказала, поцелуй!

Жени поднялась с кровати. Лекс вовсе обезумела.

— Поцелуй меня, иди сюда, сладкая моя, хорошая, поцелуй…

— Я приведу врача.

— Приведи врача, приведи врача, — заскулила Лекс. — Приведи врача, приведи мать, приведи отца, брата и всех гостей. Приведи их всех сюда, приведи сюда всех людей…

— Лекс! — по голосу Жени чувствовалось, что ее саму охватывает паника. Она не знала, сможет ли уйти.

Глаза Лекс вспыхнули:

— Позови их всех, чтобы я смогла рассказать, как мы зажгли огонь…

Жени в ужасе посмотрела на нее.

— Зажгли огонь и любили друг друга, пожираемые пламенем страсти. Расскажем им об этом обо всем, Жени.

— О чем? — ее голосовые связки так свело, что она едва могла выдавливать из себя звуки.

— Расскажем им, что мы любовницы, стали любовницами с того самого дня, как познакомились. Любовницы в школе, везде. Я скажу им это, и они мне поверят — их единственной дочери и любимой сестре. Вандергриффы и слоны не лгут. Тебе конец, Жени, Жени-любовница. Ты потеряешь все — дорогого Пела. Он не женится на лесбиянке, пытавшейся убить его драгоценную сестру. Вот увидишь, Жени. Вот увидишь. Или… — она вздернула голову. — Или ты сейчас же ляжешь со мной в кровать, — отрывистым стаккато она рассмеялась в напуганное побелевшее лицо Жени. — Ну иди же, дорогая. Иди, кисочка, к своей маме.

Жени рванулась из комнаты, вниз по лестнице, из дома, в ночь.

— Куда? — у шофера было тяжелое обвисшее лицо, большие мешки виднелись под глазами.

— В Нью-Йорк.

— Залезайте.

Жени даже не была напугана. Слишком для этого устала, слишком ей нужно было уехать отсюда. До рассвета она пряталась на краю поля, а потом прошла по дороге больше мили, пока не наткнулась на шоссе, но не знала, в какую сторону повернуть.

Потом она заметила собственную тень, длинную и бледную, простирающуюся из-под ног, и повернула налево, на юг. Через полчаса мимо пронеслась машина, но даже не замедлила скорость. Эта, вторая, подъехала к ней еще через пятнадцать минут.

— Угощайтесь, — водитель подтолкнул к ней коробку с пончиками.

— Спасибо, — Жени ни на мгновение не сомкнула глаз. Что о ней подумает Эли? Пел? Мег? Все они? Она потеряла Вандергриффов, как потеряла собственную мать — окруженная молчанием, не имея возможности сказать хоть слово. Жени вновь увидела материнское лицо, услышала ее крик, когда мать уводили, крик, похороненный в самой ее глубине, откуда теперь он пытался возродиться — прямо из недр желудка. — Меня тошнит.

— Опустите окно, — мужчина продолжал вести машину со скоростью шестьдесят миль в час, как будто ему было не привыкать подбирать в семь утра на пустынной дороге молоденьких девушек, которых тошнит на обочину.