Висенте Сото - Три песеты прошлого

— Сорок восемь, — сказала наконец Бла.

— Сорок восемь, — подтвердил Вис, придавленный этой цифрой, и вошел в церковь, горестно покачивая головой.

В полутьме нефа он понемногу стал различать окружающие предметы и свыкаться с пережитым разочарованием, которое внезапно вылилось в такую фразу:

— Нам нужна демократия мертвых.

Он пробуждался в полутьме, захлебываясь тоской и отчаянно барахтаясь в ней. И повторил самому себе:

— Демократия мертвых.

Ничего другого он сказать не мог. Им овладело какое-то ужасное чувство, он натыкался на слова, как на деревянные колодки, не знал, что с ними делать, и молча прохаживался по нефу (Вис догадывался, что Бла специально увела Бофаруля в другой придел церкви, чтобы оставить его одного, они там смотрели вверх и толковали об арках, сводах и витражах), и вдруг у него вырвалось:

— Дерьмо! — Он сам не знал, что хотел этим сказать, как дети, которые повторяют слова по созвучию с другими, уже знакомыми. — Ну и дерьмо! — И еще добавил: — Гроша ломаного не стоит, кто бы там что ни говорил. — И тут ему показалось, что среди его сомнений и терзаний мелькнул луч света, и он заговорил сам с собой: — Страна, которая делает различие между своими мертвыми, обречена на гибель. Переносить ненависть за черту смерти — значит окрашивать смертью жизнь. Надо научиться не убивать, сохранять чистоту не обагренных кровью рук, беречь эту чистоту как святыню. Убить так легко, а надо, чтобы это было невозможно. Каждый должен усвоить, что убить — не под горячую руку, разумеется, не в бою — все равно что умереть.

Посмотрев без предвзятости, взяв быка за рога, Вис обнаружил, что ему жаль погибших правых, вернее, их жаль ему вдвойне: во-первых, это погибшие испанцы, во-вторых, смерть они приняли от левых, к которым принадлежал и он сам. Он страдал за душу народа, исполненную ужаса перед той трагедией, которая раскидала по полям Испании горы трупов. Он взял за рога иберийского быка, неукротимого и своенравного, который то играет, то запросто выпустит кишки и тебе. И, как ни странно, Виса это успокоило, помогло понять, что нам нужна демократия мертвых, чтобы создать демократию живых, не забывая, однако, то, что забыть нельзя. Это справедливо, потому что любой мертвый — это все мертвые, — вот почему он хочет оживить несколько историй, а не приплюсовывать к цифрам нули, — когда речь идет о смертях, учет ведется строгий, и за счет количества может пострадать качество этих самых историй.

Теперь, когда он успокоился, одиночество перестало быть для него необходимым, и ему стало приятно слушать, что говорит Бофаруль, а тот, держа шляпу в руке и рассуждая о смешении стилей и эпох, указывал на колонны и своды, и церковь по мановению руки обретала легкость и возносилась вверх, к небу. Это нетрудно понять, если посмотришь вверх, откуда падает свет, смягченный и как бы затуманенный витражами. Когда вышли из церкви, Кандида ждала у дверей, Кандидо курил, нервно прохаживаясь по тротуару напротив, — Бофаруль, видимо не заметивший темной доски, когда входил в церковь, теперь подошел к ней и стал читать. Или считать. Вис сказал:

— Сорок восемь, — и вышел на улицу.

Все пятеро шли теперь вместе, и Бофаруль обратился к Кандидо:

— Извини, но я насчитал в этом списке сорок восемь имен. А ведь ты говорил, что здесь только троих…

— Да, — ответил Кандидо, — в нашем городке троих. Остальные погибли не здесь. Их отправили в Хаэн, а из Хаэна повезли в Мадрид. На поезде. Только до Мадрида они не доехали.

Бофаруль и все остальные молчали.

— Черт побери, я правду говорю. Больше ничего о них я не знаю.

— Они все были из Вильякаррильо? — спросил Бофаруль.

— Я не знаю, не знаю, — ответил Кандидо.

Бофаруль сказал еще что-то, но Вис не разобрал, что именно: он отстал от них, держа под руку Бла. Снова уйдя в себя и глядя в землю, попытался собрать воедино и как-то упорядочить разрозненные сведения, полученные им за несколько часов, и понял, что Кандидо говорил искренне, что его, по всей вероятности, расстроило, что вновь возник неразрешимый вопрос, который он уже много лет задавал самому себе. Но сейчас Вису не терпелось рассказать Бла о слегка прихрамывающем незнакомце, так не терпелось, что Бла сказала:

— Ну, рассказывай.

— Как ты думаешь, кто-нибудь видел, что я говорил с ним?

— Мы все видели, а что?

— Он хочет, чтобы я встретился с его отцом. С его отцом, который, по-моему, от всех прячется…

— С того времени?..

— Ну да, примерно с тех пор, как кончилась война. Но это пока только мое предположение.