Всеволод Бенигсен - ПЗХФЧЩ!

Вот и сейчас, едва гипнотизер принялся звать на сцену добровольцев, жена Просвирина Ольга ткнула мужа локтем в бок и зашипела:

— Ну чё ты опять, как куркуль? Иди.

— Тебе неймется, ты и иди, — заупрямился Алексей, опустив почему-то глаза.

— Я бы пошла, да ты ж видишь, он баб уже отсекает, ему мужики нужны.

— Давайте, давайте! — громко подбадривал зрителей тем временем гипнотизер, седоватый мужчина неопределенно-среднего возраста в смокинге. — Не стесняемся. Проходим на сцену.

— Пап, давай, — хрустнув яблоком, равнодушно скатила дочка Просвирина, девятилетняя Полина. Она всегда была на стороне матери.

— Ты-то хоть помолчи, — умоляющим голосом прошептал Алексей.

Но получив очередной удар локтем в бок, он чертыхнулся и поднялся с места. Образно говоря, с этого подъема и началось его падение. Но тогда он еще этого не осознавал и потому смело шагнул в проход.

На сцене уже стояли несколько людей. Из них Алексей лично знал только одного — высокого пожилого брюнета с большой бородавкой на подбородке. Это был заведующий самой большой в городе авторемонтной мастерской Губин. В Фадеевске его знали все, у кого были машины. Или, точнее, все, у кого были проблемы с машинами. У Алексея была старенькая «девятка», которую он периодически отвозил в мастерскую к Губину. Там над ней долго колдовали, после чего отдавали Алексею со словами «купите себе нормальную машину». Алексей говорил «да-да», а через пару месяцев привозил ее снова, заранее зная, что ему скажут в конце. Это уже превратилось в своего рода ритуал. Иногда в главный цех спускался и сам Губин, чмокал губами, почесывал бородавку и жал руку Просвирину. Губин был в душе демократом и считал, что со всеми своими клиентами надо быть знакомым лично. В итоге Алексей машину продал, но ничего взамен не купил — деньги как-то сами собой испарились на всякие мелкие нужды.

Гипнотизер сначала показал несколько стандартных фокусов психологического толка, то есть задал добровольцам различные вопросы, после пояснил залу реакцию, мимику и жестикуляцию каждого из отвечавших. Ну а затем перешел к главному блюду, а именно, погрузил всех вышедших на сцену в сон. Дольше всех не хотел засыпать как раз Алексей. То ли сознание противилось, то ли он просто был негипнабельным. Или и то, и то одновременно. Вспотевший от напряжения гипнотизер уже было хотел послать непокорную жертву обратно в зал, но тут Просвирин неожиданно запрокинул голову и отключился. Гипнотизер перевел дыхание и принялся расспрашивать заснувших добровольцев об их состоянии. Потом стал давать им различные забавные команды, каждая из которых вызывала в зале неизменный хохот. Молоденькой работнице трикотажной фабрики он, например, внушил, что она — коренная парижанка, после чего та принялась отчаянно грассировать и гундосить на французском языке. Акцент у нее, конечно, был тот еще, но фадеевцам это было, попятное дело, до лампочки. Губину гипнотизер сказал, что тот — жонглер в цирке. После чего протянул владельцу мастерской несколько резиновых мячиков, которыми неуклюжий Губин тут же принялся увлеченно жонглировать, как будто только этим всю жизнь и занимался. Молодого менеджера из какой-то компьютерной фирмы гипнотизер попросил рассказать о жизни на Марсе, предварительно убедив того, что он — марсианин, случайно оказавшийся на Земле. Пухлой бухгалтерше гипонтизер внушил, что та — балерина из большого театра, и бедная женщина, пыхтя и тряся толстым животом, принялась выделывать какие-то неуклюжие па. В общем, дурдом, да и только. Зал покатывался от смеха. К тому моменту, когда очередь дошла до сидевшего с краю Просвирина, гипнотизер уже заметно подустал и явно не знал, чем еще порадовать зрителей. А посему решил сначала расспросить Алексея о его жизни, о предпочтениях, увлечениях и так далее. Просвирин оживился и стал рассказывать о своей работе, о том, как его раздражает сосед по лестничной клетке, и о прочей чепухе.

— Ну, а о чем вы чаще всего думаете? — спросил гипнотизер, подавая одной рукой неутомимому, но уже изрядно вспотевшему Губину укатившийся резиновый мячик.

У Просвирина странно блеснули глаза, и он, тщательно артикулируя, неожиданно произнес:

— Кровь… много крови…

В зале тут же наступила гробовая тишина. И не только в зале. Замолчал менеджер-марсианин. Поскользнулась и едва не упала пытавшаяся сделать фуэте бухгалтерша. И даже Губин уронил все четыре мячика, которые в наступившей тишине звонко застучали-запрыгали по деревянному настилу сцены. Одна лишь «трикотажница», видимо, напрочь забыв русскую речь и потому не понимая, о чем говорит учитель, продолжала бубнить себе под нос что-то «французское».