Чарльз Фрейзер - Холодная гора

Увидев Оделла одним глазом, она закричала: «Пристрели меня». Но Оделл открыл огонь из обоих стволов по дереву. Канюки попадали на землю почти все, остальные неуклюже взлетели. На Оделла вдруг напал страх, что это Люсинда. Он подошел к клетке, разломал ее прикладом ружья и вытащил оттуда женщину. Он положил ее на землю и дал ей воды. Он не знал, что ему предпринять, но прежде чем он смог что-либо решить, женщину вырвало кровью и она умерла. Он внимательно осмотрел ее — ноги, ключицы и волосы, — но она никак не могла быть Люсиндой. У нее был другой оттенок кожи и ступни корявые.

Закончив рассказ, Оделл выпил, а потом сидел, вытирая глаза рукавом рубашки.

— Этот мир в лихорадке, — сказал Инман, не найдя лучшего комментария.

Когда наступило утро, серое и туманное, Инман покинул гостиницу и быстро пошел по дороге. Визи вскоре нагнал его. У него под глазом краснел тонкий бритвенный порез, который все еще кровоточил, и священник постоянно вытирал кровь рукавом сюртука.

— Бурная ночь? — спросил Инман.

— Она не собиралась всерьез причинить мне вред. Этот порез я получил, потому что слишком уж торговался из-за цены. Я очень боялся, что она полоснет бритвой по моему члену, но, к счастью, Бог миловал.

— Что ж, надеюсь, ночь того стоила.

— Вполне. Притягательность прелестей испорченной и развращенной женщины общеизвестна, а я, признаться, человек чрезмерно очарованный особенностями женской анатомии. Ночью, когда она стащила с себя рубашку, я был сражен на месте. Совершенно ошеломлен. Это было зрелище, которое надо было бы записать, чтобы вспоминать в старости, зрелище, которое поможет взбодриться, когда впадешь в уныние.

Они отправились в город под холодным моросящим дождем. Чтобы не промокнуть. Ада надела длинный плащ из навощенного поплина, а Руби натянула огромный свитер, который она связала из некрашеной и нестираной шерсти; по ее утверждению, жир отталкивал воду так же хорошо, как и навощенная материя. Единственным недостатком свитера было то, что, намокнув, он издавал аромат нестриженой овцы. Ада настояла на том, чтобы идти под зонтами, но через час облака разошлись и выглянуло солнце. Как только с деревьев перестало капать, они сложили зонты, и Руби положила свой на плечо, как охотник ружье.

В расчистившемся от облаков небе летало множество птиц, как местных, так и перелетных, которые направлялись на юг в преддверии наступающей зимы: различные виды уток, гуси, серые и белые, лебеди, козодои, синие птицы, сойки, перепела, жаворонки, зимородки, ястребы, ямайские канюки. Всю дорогу Руби показывала Аде на этих птиц, находя что рассказать о каждой из них или охарактеризовать их привычки в самых мельчайших подробностях. Руби считала, что в щебете птиц есть смысл, как и в человеческой речи, и говорила, что любит то время весной, когда птицы возвращаются и в своих песнях сообщают, где они были и что делали, пока она оставалась дома.

Когда Руби и Ада подошли к пяти воронам, собравшимся на совет на краю желтеющего стерней поля, Руби сказала: «Говорят, будто ворон живет много сотен лет, хотя непонятно, как можно это проверить». Когда пролетела самка кардинала с березовой веточкой в клюве, Руби это показалось любопытным. Она считала эту птицу необычайно осторожной. Для чего ей эта ветка, как не для строительства гнезда? Но сейчас неподходящее время года для вывода птенцов. Когда они проходили мимо рощицы буковых деревьев у реки, Руби сказала, что река получила свое название от огромного количества странствующих голубей, которые иногда слетаются сюда, чтобы поесть буковых орехов, и рассказала, что она ела много голубей в детстве, когда Стоброд исчезал на несколько дней, предоставляя ей самой о себе заботиться. Голуби были легкой добычей даже для ребенка. Можно было их не стрелять — просто сбивать палками с дерева и скручивать им шею, прежде чем они придут в себя.

Когда три вороны в небе прогнали ястреба, Руби выразила огромное уважение к воронам, которых обычно ругают; она находила в их отношении к жизни много достойного подражанию. Руби с неодобрением заметила, что многие птицы скорее умрут, чем съедят то, что им не нравится. Вороны же довольствуются тем, что им попадется. Она восхищалась их живым умом, отсутствием гордости, любовью к розыгрышам, хитростью в бою. Все это она расценивала как показатель одаренности, которая была своего рода способностью переломить, как Руби считала, естественную склонность этой птицы к раздражительности и меланхолии; на эти качества указывало ее мрачное оперение.