Чарльз Фрейзер - Холодная гора

Инман не мог сказать, что ждет Стоброда, ни по его лицу, ни по состоянию его раны, которую, осмотрев, он нашел сухой, залепленной паутиной и кашицей из кореньев. Лоб Стоброда был горячим на ощупь, но Инман уже давно не пытался предсказывать, умрет раненый или выживет. По своему опыту он знал, что серьезные раны иногда исцеляются, а маленькие гноятся. Любая рала могла зажить на коже, но продолжала точить человека изнутри, пока не съедала его совсем. Почему так происходит, трудно объяснить с помощью логики, как и многое в этой жизни.

Инман подбросил еще веток в огонь и, когда хижина осветилась и нагрелась, оставил Стоброда и вышел наружу. Он прошел по своим следам обратно к ручью, зачерпнул в ладонь воды и плеснул себе в лицо. Затем отломил веточку березы, ногтем разлохматил древесину на ее конце и почистил зубы. Потом он направился к другой освещенной хижине. Подойдя к двери, он остановился и прислушался, но не услышал голосов. Запах жареной индейки наполнял воздух.

Инман произнес:

— Можно?

Он подождал, но ответа не последовало, и он спросил снова. Затем вновь постучал в дверь. Руби отодвинула ее край примерно на ширину ладони и выглянула.

— Ох, — вскрикнула она, как будто могла ожидать кого-то еще.

— Я проснулся, — сказал он. — Не знаю, сколько я спал. Тот человек захотел воды, и я дал ему напиться.

— Вы спали двенадцать часов, а то и больше, — сказала Руби. Она отодвинула дверь от прохода, чтобы впустить его.

Ада сидела на полу перед очагом скрестив ноги, и, когда Инман вошел, она посмотрела на него снизу вверх. Отблески желтого света падали на ее лицо, темные волосы были распущены по плечам. Инман подумал о том, что она красива так, как только может быть красива женщина в глазах мужчины, и тут же смутился. Она казалась ему такой прекрасной, до боли в скулах. Он неловко потер щеку, не зная, как себя вести. Ни одно правило этикета, кажется, здесь не подходило, кроме того, чтобы снять шляпу. Это не очень-то было уместно в индейской хижине во время снежной бури, но по крайней мере ничего другого он не мог придумать.

Но прежде чем Инман привел в порядок свои мысли и поставил свой мешок в угол, Ада поднялась, подошла близко к нему и сделала то, что совершенно его ошеломило. Она протянула руку и положила ладонь на его спину повыше талии. Другую она прижала к его животу над поясом.

— Вас как будто и нет между моими ладонями, — сказала она.

Инман не смог придумать ни одного ответа, о которым он мог бы позже не сожалеть как о сказанном невпопад.

Ада убрала руки и спросила:

— Когда вы ели в последний раз? Инман подсчитал, вспоминая, и ответил:

— Три дня назад. Или четыре. Четыре, я думаю.

— Ну, тогда вы достаточно голодны, чтобы не задумываться о деталях приготовления пищи.

Руби уже отделила мясо одной индейки от костей; ее хребет варился в большом котле над огнем для бульона Стоброду. Ада усадила Инмана у очага и вручила ему тарелку наполненную жареным мясом. Руби стояла на коленях перед очагом и внимательно следила за котлом. Она сняла серую пену с поверхности воды плоской лопаткой, которую выстрогала днем из ветки тополя, потому что не нашла кизила, который обычно используют для изготовления посуды. Она бросила пену в огонь, и та, зашипев, испарилась.

Пока Инман ел индейку, Ада занялась приготовлением настоящего ужина. Она положила сухие яблочные колечки в воду и, пока они размокали, обжарила оставшуюся овсяную крупу в жире, натопленном из кусочков сала. Когда крупа стала твердая и коричневая по краям, она высыпала ее к яблокам в котелок. Она варила все это, сидя перед очагом, наклонившись вперед, чтобы следить за варевом. Затем она повернулась, вытянула одну ногу вперед, а другую, согнув в колене, поставила перед собой. Инман наблюдал за Адой с большим интересом. Он никак не мог привыкнуть, что она в бриджах, и обнаружил, что свободные позы, которые они позволяли ей занимать, необыкновенно волнующи.

Блюдо, которое приготовила Ада, было жирным, пахло дымом и свиным жиром — простая еда, как раз подходящая для этого времени года, еда, которая давала утешение и помогала пережить период коротких дней и длинных ночей в ожидании весны. Инман набросился на это кушанье, словно изголодавшийся человек — а таким он и был, — но затем остановился и спросил:

— А вы почему не едите?

— Мы недавно ужинали, — ответила Ада. Инман ел молча. Еще до того как он закончил, Руби решила, что индейка отдала воде из ручья все полезное, что могла дать. Она отлила бульон в маленький котелок, наполнив его почти до половины. Вобрав в себя жизнь дикой птицы, бульон стал жирным и мутным и приобрел цвет ореховых ядрышек, жаренных на сухой сковороде.