Чарльз Фрейзер - Холодная гора

Ада смотрела на огонь. Она похлопала Руби по руке, затем потерла свою ладонь большим пальцем. Ада сняла одно из своих колец, положила на ладонь Руби и подтолкнула ее руку к свету от очага, чтобы она посмотрела. Большой изумруд в обрамлении более мелких рубинов был оправлен в белое золото. Рождественский подарок Монро. Ада сделала движение, чтобы оставить кольцо там, куда она положила его, но Руби снова надела его на палец Аде.

— Он не нужен тебе, — сказала Руби.

— Я знаю, что не нужен, — сказала Ада. — Но мне кажется, я хочу его.

— Ну, тогда совсем другое дело.

Ада молчала, не зная, что говорить дальше, но мысли ее были в беспорядке. То, что в ее прошлой жизни нельзя было даже представить, вдруг оказалось возможным и, кажется, необходимым. Она подумала, что Инман дезертир, что он слишком долго был один, без утешительного прикосновения любящей руки, мягкой и теплой, лежащей на плече, спине, ноге. И она сама точно такая же.

— Чего я совершенно точно не хочу, — наконец произнесла она вслух, — так это обнаружить себя однажды в новом веке старой ожесточившейся женщиной, которая, оглядываясь назад, будет желать, чтобы именно теперь у меня оказалось больше смелости.

Когда Инман проснулся, было совсем темно. Огонь теплился под слоем пепла и светился лишь слабым тусклым отблеском. Не было никакого способа узнать, давно ли началась ночь. Он даже не совсем точно помнил, где очутился. Прошло так много времени с тех пор, как он имел возможность дважды спать на одном и том же месте, что ему необходимо было полежать и восстановить в памяти последовательность дней, которые привели его в эту постель. Инман сел, наломал сучьев и бросил их на угли, затем принялся раздувать огонь, пока не показались языки пламени, отбросившие на стены темные тени. Он мог с уверенностью назвать только географическую точку, в которой он находился.

Инман услышал, что рядом кто-то дышит с булькающим хрипом. Он повернулся и увидел мужчину, лежавшего на полатях; его глаза были открыты, они казались черными и блестели в свете огня. Инман постарался вспомнить, кто этот человек, но так и не вспомнил.

Стоброд пожевал ртом и глотнул. Затем посмотрел на Инмана и произнес:

— Воды.

Инман огляделся и не заметил ни кувшина, ни фляги. Он поднялся, потер руками лицо, потом прочесал пальцами волосы.

— Я принесу тебе воды.

Он прошел к своим мешкам, вытащил бутылку, потряс ее и убедился, что она пуста. Он положил револьвер в мешок для провизии и перекинул лямку через плечо.

— Я скоро вернусь, — пообещал Инман.

Он двинулся к двери. Снаружи была черная ночь и падал снег.

Инман повернулся и спросил:

— Куда они ушли?

Стоброд не открыл глаз и ничего не ответил, только пальцы на его руке, лежавшей поверх одеяла, слегка дрогнули.

Инман вышел наружу, снова прислонил дверь к проему. В воздухе стоял запах холода и снега, схожий с запахом разрезанного металла. И еще — древесного дыма и мокрых камней в ручье. Инман подождал, пока глаза привыкнут к темноте, и направился к воде. Снега намело много, он лежал толстым слоем на земле. Ручей выглядел черным и бездонным, словно это была глубокая жила, прорезанная в земной коре. Инман присел на корточки и погрузил бутылку в воду, чтобы наполнить ее; вода казалась более теплой, чем воздух.

По дороге назад он увидел желтый свет от очага, просачивающийся из трещин хижины, в которой он спал, а также от другой хижины, стоявшей дальше по берегу ручья. Он уловил запах жареного мяса и вдруг ощутил страшный голод.

Инман вернулся в хижину, приподнял Стоброда и стал по капле вливать воду ему в рот. Затем Стоброд сам приподнялся на локте и с помощью Инмана, который держал бутылку, пил, пока не поперхнулся и не закашлялся, потом пил еще. Он задрал голову, его рот был открыт, шея вытянута. Его глотка выпирала, и было видно, как по ней проходил каждый глоток воды. Эта поза, торчащие волосы и бакенбарды и невидящий взгляд навели Инмана на мысль о только что вылупившемся птенце с такой же непреодолимой жаждой едва теплившейся в нем жизни.

Ему приходилось наблюдать такое раньше, но он видел и противоположное — жажду смерти. Люди получали раны всевозможными способами. Инман в последние годы видел так много людей с огнестрельными ранениями, что ему уже казалось, что быть раненым — это нормально, а не быть — нет. Это естественное состояние мира. Он видел мужчин, которые получали раны во все части тела, куда только могла попасть пуля. И видел, к чему приводят все эти выстрелы, — от немедленной смерти до агонии, как у одного человека у Малверн-Хилл: он стоял в полный рост, кровь лилась из его оторванной правой руки, а он смеялся громким отрывистым смехом, радуясь тому, что не умрет и в то же время потеряет способность нажимать на спусковой крючок.