Чарльз Фрейзер - Холодная гора

Когда Инман оглядывал комнату, он вдруг понял, какой он грязный. Он обнаружил, что в этом чистом тесном пространстве его одежда, пропотевшая в течение долгого пути, изрядно воняет. Его башмаки и штанины были заляпаны грязью, и он оставил следы на полу, когда прошел в комнату. Инман хотел было снять башмаки, но побоялся, что его носки будут пахнуть, как протухшее мясо. Немало времени прошло с тех пор, как он последний раз снимал обувь. Хижина была еще не старая и все еще сохраняла едва уловимый свежий запах ошкуренных бревен из каштана и гикори, и Инман чувствовал, что его запах явно не гармонирует с тем слабым ароматом, который от них исходил.

Женщина поставила стул к очагу и жестом предложила ему сесть. Через минуту от его промокшей одежды стал подниматься едва заметный пар, и маленькие лужицы грязи натекли с отворотов его брюк на доски пола. Он посмотрел себе под ноги и заметил на полу перед очагом истертый бледный полукруг, словно привязанная собака исцарапала землю на том расстоянии, куда смогла дотянуться. Горшок с бобами был подвешен за ручку на железном штыре, вбитом в стенку очага. Недавно выпеченный каравай кукурузного хлеба лежал в голландской духовке, стоящей на поду. Женщина положила на тарелку высокой горкой бобы, а также ломоть хлеба и большую очищенную луковицу. Рядом с Инманом она поставила ведро питьевой воды с ковшом.

— Можете есть за столом или здесь. У очага теплее, — сказала девушка.

Инман взял тарелку, нож и ложку, положил все это себе на колени и накинулся на еду. Часть его сознания подсказывала ему, что нужно вести себя прилично, но эта часть была подавлена каким-то собачьим инстинктом, пробудившимся в нем, поэтому он ел громко и жадно, останавливаясь, лишь когда это было совершенно необходимо, чтобы прожевать пищу. Он разрезал луковицу на дольки и съел ее, словно яблоко. Он зачерпывал ложкой горячие бобы и отправлял их в рот и грыз ломоть хлеба с такой скоростью, что даже сам встревожился. Соус стекал с его бороды на грязную рубашку. Его дыхание стало коротким, он сопел носом, так как не мог как следует вдохнуть ртом.

С некоторым усилием Инман заставил себя жевать медленнее. Он выпил ковш холодной родниковой воды. Женщина поставила второй стул с другой стороны очага и сидела, наблюдая за ним, так сказать, с определенной долей отвращения, как смотрят на хряка, пожирающего падаль.

— Прошу прощения. Я не ел по-настоящему несколько дней. Только дикий салат да пил воду из ручья, — сказал он.

— Не надо извиняться, — успокоила она тоном, по которому Инман не мог понять, прощала она его или, наоборот, осуждала.

Инман впервые взглянул на нее более внимательно. Она и в самом деле была просто бледной худенькой девушкой, которая жила одна в этой темной лощине, где солнце никогда не светит ярко подолгу. Ее жизнь была такой скудной, что у нее не было даже пуговиц, — он заметил, что лиф ее платья был заколот сверху длинным шипом ежовника.

— Сколько вам лет? — спросил Инман.

— Восемнадцать.

— Меня зовут Инман. А вас?

— Сара.

— Как получилось, что вы живете здесь совсем одна?

— Мой муж, Джон, ушел на войну Недавно он погиб. Его убили в Виргинии. Он никогда не увидит своего ребенка. Теперь мы остались вдвоем.

Инман сидел молча с минуту, думая о том, что каждый мужчина, который погиб в этой войне и с той и с другой стороны, мог с таким же успехом и не уходя на войну вложить ствол револьвера в рот и выбить себе затылок — результат был бы точно таким же.

— Кто-нибудь помогает вам?

— Почти никто.

— Как же вы живете?

— Беру ручной плуг и делаю все, что в моих силах, чтобы обработать клочок кукурузного поля и огород на склоне холма, хотя ни на том ни на другом не было хорошего урожая в этом году. У меня получился всего лишь один бочонок муки, когда я смолола кукурузу. Еще есть несколько кур, они несут яйца. У нас была корова, но этим летом ее увели федералы, которые проходили через горы; они подожгли конюшню и разорили ульи, чтобы забрать мед. Чтобы запутать меня, они зарубили топором собаку, которая сидела на цепи. Большая свинья в загончике — это все, что осталось на зиму. Скоро надо ее забивать, и я боюсь, что не справлюсь, потому что никогда не забивала свиней.

— Вам нужна помощь, — сказал Инман. Слишком слабой эта девушка показалась ему для забоя свиней.

— Не всегда бывает так, что получаешь то, в чем нуждаешься. Все мои родичи умерли, и вокруг нет соседей, которых можно было бы попросить, кроме Поттса, да и он не слишком спешит помочь, когда дело доходит до работы. Во всем приходится полагаться только на себя.