Юлий Самойлов - Хадж во имя дьявола

— Чо орешь, чо буровишь-то? Напился — иди себе, пока старшину не позвала, он тя враз опохмелит.

Я окликнул ее так, как ее звали в деревне:

— Нюрка!

Она повернулась, узнав, густо покраснела. Потом краска сползла с ее лица, и все золото и камни, навешанные на ней, как на идоле, поблекли, и я увидел сильно уставшую, измочаленную непосильной жизнью женщину. Она долила кружку недовольному и отвернулась к окну.

И в этот момент я понял, что означали печаль и жалость, промелькнувшие в глазах старого, знающего жизнь председателя колхоза, когда он выписывал Нюрке паспорт — Нюрка тогда выбывала навсегда из колхоза, из народа, из нормальной жизни.

После случая в юрте она ушла в торговлю, ушла не потому, что она была как-то склонна к коммерции, а потому, что не могла уже избавиться от испробованных в зоне властолюбия, спеси, пренебрежения к людям.

Потом я видел ее с дочерью — четырнадцатилетней девчонкой, копией мамы, с маникюром на крупных руках, с подкрашенными глазами и с броскими серьгами в ушах. Такая же спесивая и наглая, как мать. Девчонка иногда помогала торговать. Она ловко взбивала пену, покрикивала на людей. А кого могла воспитывать Нюрка — когда в ней самой был убит человек — вытравлен, как вытравливают ребенка от нелюбимого мужа.

А бывает, человек не выдерживает соблазна власти. Папа Коля, так звали этого человека, был вроде вольноотпущенника. А это очень плохо, потому что пословица гласит: «Из Князя князь — то — Князь, а когда из холопа Князь… то уже не Князь». Но дело в том, что в ГУЛАГе МВД СССР с князьями была большая напряженка. На месте царя сидел недоучившийся монах, где уж тут добыть какого-нибудь князька на место Холуя и Мерзавца; обходились, так сказать, подножной сволочью… Тем более соблазн-то был куда как велик… Хлебушко-Батюшка здесь в лаковых сапожках ходил и издохнуть было также просто, как, будучи в Стамбуле, испить чашечку турецкого кофе… Отчего издохнуть? От голода, ибо пайка маленькая, этакая пташечка… А тачка большущая… И еще от холода. Ну и конечно же, от воспитания или, вернее, от перевоспитания.

Итак, папа Коля появился утром, за несколько минут перед тем, как хитрый, сумасшедший Фома начал бить кувалдой по рельсе, висевшей на укосине у самой вахты. Вдруг суматошно залаяли овчарки и раздались автоматные очереди, а через зону перелетело что-то черное и шлепнулось в пяти-шести метрах от проволоки.

С вахты к месту падения, тяжело громыхая сапогами, бежали надзиратели. А из бараков по прямой тоже неслась целая толпа. На земле лежал черный грязный мешок, вероятно из-под картошки, но перевязанный красивой розовой тесьмой. В мешке было что-то тяжелое и круглое, и подбежавшие надзиратели, круто переводя дыхание, с подозрением рассматривали его, боясь прикоснуться: а вдруг там… С другой стороны, смотрели с интересом и даже каким-то доброжелательным вниманием.

В этот момент, властно разорвав круг, внутрь вошел начальник режима капитан Лемещук. Он несколько мгновений рассматривал мешок, потом, надев на руки угодливо кем-то поданные рукавицы, дернул за тесьму, и горловина мешка раскрылась, а на землю от рывка выкатилось что-то вначале непонятное, но миг — и толпа отпрянула: на земле лежала отрубленная человеческая голова, обрубленная накосо чем-то очень острым, от затылка к горлу, и спереди под подбородком свисали ошметки шеи, а сзади под складками массивного затылка — белое, как у свиньи, сало. Начальник режима выпрямился и носком сапога повернул голову лицом вверх. Тускло блеснули остекленевшие бледно-серые глаза и оскаленные зубы, и вверх выпятилась бесформенная картошка носа с вывернутыми ноздрями.

— Ильин, — глухо проговорил Лемещук. — Все-таки добрались до него.

А по толпе зашелестело:

— Папа Коля, папа Коля.

Спустя две недели в зону приехал суд — выездная сессия — и выставили убийцу — Кисленко. Прокурор очень старался показать свое, то, что ему надо было показать.

— Вот вам убитый. Кто он? Исправившийся человек, который все осознал и активно помогал перевоспитанию других и, конечно же, стал жертвой бандитской ненависти.

Но на вопрос прокурора, признает ли он себя виновным, Кисленко, превосходно говоривший по-русски, внезапно протянул:

— Да ни-и, ниякой вины не маю.

— Но вы же убили Ильина?

— Ну и убив, так що.

— Но он же был человеком? — снова задал вопрос прокурор.

— Не хай тебе грец! — чертыхнулся Кисленко. — Хиба ж такие людины бывают? С железной палкой. Вон Никола Ковбаса, четвертак мает, а за шо? Так то ж за палку. Он у немаков в фашистском концлагере людей мордовал, железной палкой бил. Если б я его убил, мне бы Героя дали, а папу Колю убив, меня на суд поперли, як злодия. А Нос-то хуже Миколы. Микола — кто? Селянин, неграмотный и трусливый как воно заяц, а папа Коля грамотный. Двадцать рокив в тюрьме сидел, академично мысли усвоил. А сколько он людив убив. Вот я ему секирой бунчук-то и обрубил, и усе.