Юлий Самойлов - Хадж во имя дьявола

Прежде Нюрка не была такой, но власть, право карать и миловать испортили ее. Ей стало нравиться угодничество. Тот, кто не угодничал, становился Нюрке врагом.

Было и у кого поучиться. У той же тети Манефы, окруженной активом из шести-семи баб, в основном проворовавшихся торговок. Неугодных, провинившихся затаскивали в штрафной изолятор и бесстыдно пороли тапочкой. Начальство, вроде, ничего и не видело или не хотело видеть. Для него главное — чтобы выполнялась норма, не было убийств и побегов, а если лупишь тапочкой, не рекламируй. Когда Нюрка, подражая товаркам по работе, собственноручно выпорола одну арестантку за то, что у нее было спрятано обручальное кольцо, капитан сделал замечание: зачем в бараке, зачем собственноручно.

Нюрка как-то незаметно научилась материться и вошла во вкус своей почти неограниченной власти. Старшая надзирательница тетя Манефа, глядя на новенькую, одобрительно кивала головой: — Так их, сучонок. Научи их свободу любить… Через полгода Нюрка стала старшей надзирательницей, ей присвоили звание сержанта, В зоне перед Нюркой трепетали, из ШИЗО постоянно слышались визг и крики поротых.

Начальник лагеря, объявляя очередную благодарность, как-то заметил ей: «У вас хоть и семь классов, но если будете стараться, отправим на офицерские курсы». Нюрка едва не всплакнула, представив, как появится в деревне в настоящей офицерской форме. Проревелась потом от счастья вечером, закрывшись у себя.

Она получила отдельную комнату и к ней, в домашний уют, частенько начал захаживать зам по режиму. Главный в надзорслужбе, такой чернявый и усатенький.

Зона, в которой служила Нюрка, была разделена на две неравные части. Большую, где работала она сама, и меньшую, мужскую. Разделял эти зоны коридор из двухрядной колючей проволоки, простреливаемый с двух противоположных вышек, на которых дежурили стрелки-солдаты, а между проволокой бегали овчарки. Посередине была вахта. На ней дежурили самоохранники. Зеки из уголовных, которым доверили функции солдат-стрелков. Они охраняли подобных себе, отсюда и слово — самоохрана.

Мужская зона была очень неблагополучная. Там, во-первых, было много блатных, власовцев, бандеровцев, которые, хотя и сидели по политическим статьям, по сути же были просто бандитами. Там было очень трудно работать, надзиратели и начальство постоянно менялись, зона часто и дико шумела.

Старшая надзирательница сержант Одинцова, то есть Нюрка, по мнению капитана, была человеком волевым, твердым, преданным своей профессии. А раз так, подумала Нюрка, то какая разница, кто под ее началом — мужики или бабы. Захочет — и мужика загонит и выпорет. Если в мужской зоне в надзорсоставе твердых людей не хватает, могут и ее туда назначить. И захотелось ей побывать в мужской зоне, посмотреть на тамошние порядки, прикинуть, как порядок наладить. И Нюрка представила, как она наводит этот порядок, как ее расхваливает майор Люков, как ее направляют на заветные курсы.

Однажды после отбоя она решилась. На вахте кто? Самоохранник. Она для него — гражданин начальник, гражданин старший надзиратель. Тянись в струнку и делай, что велят. Пошла. На ней был зимний бушлат под пояс, с погонами, ватные брюки, валенки, шапка. Нажав где следует кнопку, вызвала дежурного на вахточке самоохранника и приказала открыть дверь. Для пущей важности добавила: «Приказ майора!» И зашагала к стоящей у зоны юрте. А юрта эта была особая, туда не то что ночью, днем без стука не входили.

На юрту сей барак походил лишь кругообразностью и куполом. В отличие от жилищ кочевников, сделанных из кошмы, натянутой на остов, эта юрта была в двадцать пять раз больше той и сложена из деревянных щитов, набитых опилками и с прослойкой толи, а купол залит гудроном. Ряд подслеповатых окошек и тамбур, внутри, по кругу, нары, в середине — бомбообразная железная печь. В юрте сорок человек. Сорок — ступивших на черту жизни и смерти.

Нюрка просто не знала о существовании таких людей и таких юрт. Общие же слова — бандиты, воры — для нее ничего не значили. В ее зоне тоже были бандитки, да еще и террористки. Какая разница!

…В юрте никто не спал. Маленький, проворный человечишка, похожий на колобок, бегал по кругу, засунув большие пальцы рук в прорези серого жилета, и бег его был похож на бег белки в колесе. На лице — застывшее злобное выражение. Прозвище его — Бесенок. Рядом с раскаленной железной печкой сидел нахохлившийся Никола Чахотка — старый вор, пришедший спецэтапом на суд и оставленный здесь. У него странный, убегающий назад череп со скошенным лбом, узко посаженные с глубокими провалами глаза. Он или бредил, или грезил наяву. На страшное, синюшное, как у мертвеца, лицо набегали судороги, и тогда он охватывал голову, будто боясь за ее целостность, или сжимал в кулаки огромные узловатые руки с длинными паучьими пальцами. Чахотка был очень высоки тощ, как оголодавший волк, и не менее свиреп.