Николай Гарин - Оула

А может все, кто видел эту жуткую картину, всего лишь угадали этот страшный звук, каждый точно почувствовал это на себе…

— Ну, че, Семен, потащили?

— Погоди…. Давай покурим, а уж тогда и за дело….

На фоне станционных фонарей маячили два плоских силуэта в островерхих шапках, длиннополых шинелях и с колючими винтовками. Под их ногами звонко похрустывал подмерзший снег, издали напоминающий хруст шоколадной фольги. Силуэты покашливали, сплевывали, шуршали одеждой, и все эти звуки далеко разбегались в тихой, морозной темноте.

— Табачок у тебя что надо! Шибко забирает, аж слезу из глаза гонит! Может наговоры какие знаешь, а, Гриша!?

— Ох, и шельма ты, Семен!

— Ладно, последний раз прошу.…

— А че вчера говорил?.. А?.. Тоже последний…. Ладно черпай, шельма… Конечно последний, если совсем на дне осталось…. Эй, эй, ты че, Семен, думаешь темно, так я и не вижу… Это ж не козья ножка — это… труба паровозная…! Во дает! … Твою мать!

Оба силуэта склонились, касаясь друг друга остриями шапок, скребли из мешочка табак, забивали цигарки. Потом шикнула спичка и осветила желтым светом лица с зажатыми в зубах загогулинами. Было слышно, как влажно зачмокали губы, втягивая в себя первый дым. Недовольно, раздражаясь запотрескивал табак при затяжках, освещая лица уже красноватым светом. Темным, тревожным облачком окутывал и лениво поднимался к верху дым.

— Редкая погода…

— Да-а, днем иш как стало припекать, а ночью морозит.

— Нет, Гришуня, табачок у тебя знатный!

— Я люблю, когда он вот так потрескивает, дым легкий и внутри дерет!.. Раза три затянешься и вроде как в груди успокоится, а ночью и глазам светлее.

— А че ж тогда вон каку беду навертел?! Тут тебе не три, а тридцать три затяжки будет.

— Не грусти Гриша. Подсушу и мой в дело пойдет.

— Э-э…, Семен, а он у нас не того, не окочурится случаем?!

Оба оглянулись, и, хрустя льдистым снегом, подошли к большому, темному кому. Один из них поставил на него ногу и потормошил.

— Доставим жмурика, отмазывайся потом.

— Ты че, жмурик! Посмотри, какой крепыш и дышит ровно! Вот присядь и посмотри напротив света.

Один из них медленно присел на корточки, отведя приклад винтовки в сторону.

— Ну че, видишь, видишь парок изо рта? Да ты на огни, на огни через него смотри. Ну?!..

— Да-а, грудь вздымается…, — ответил присевший.

— Во-о, а я о чем тебе говорю. Этому, если даже еще три раза по столько, и то будет, как в санатории. Я, Гришуня, насмотрелся на таких живчиков, правда, из уголовников. Бывало все думаю, отмантулил свое уркаган, лежит куклой тряпичной, ни дышит тебе, ни шевелится. Махнешь рукой, отворотишься, а он, падла, скок на тебя и за жабры.

— Этот-то, вроде как из политических, а на мокруху пошел. Непонятно.

— А че тут непонятного. Бывает, моча в голову вдарит, вот и кидаются то на конвой, то на колючку, то черту на рога. И без разницы «политика» или урка.

Коротко и тонко, словно чего то испугавшись, крикнул в темноте паровозик. Часто-часто зафыркал, залязгал металлом, прокручивая под собой колеса и затих. Оба невольно оглянулись. В противоположной от станции стороне спали темные, издалека похожие на огромные буханки хлеба вагоны.

— А кого он мочканул-то? — без особого интереса, видимо просто по инерции снова задал вопрос один из них.

— Вдвоем они, охранника из железнодорожного конвоя. Одного-то сразу увели на допрос к капитану Гордадзе. Я его видел, длинный такой, худой, как вилы. А этот ни бэ, ни мэ, говорят, вроде как контузия у него что ли. Немой одним словом. Да и отмудохали его от души ребята. А тот, второй-то, старый уже, а туда же.… И че им не ехалось? Везут, кормят, даже охраняют…, — говоривший то ли хрипло засмеялся, то ли закашлялся, сплевывая себе под ноги.

— Ну, че, взяли.

— Слушай, Сень, а может мы его волоком по снегу там, где он не так затоптан и подморожен, а? Что-то не хочется его на себе тащить.

— Давай.

Докуривая, ставшие совсем короткими цигарки, щурясь от дыма и склонив головы набок, они еще и еще раз пытались сделать торопливые затяжки. После чего почти одновременно пустили в темноту тусклые, красненькие ракеты.

— Ну все, давай, поехали!

— Берем за ноги!

Силуэты сломались пополам, затем и вовсе уменьшились, присев к ноше, деловито примеряясь.

— Ты за левую…, где тут у него правая? Ну взял, нет, Григорий?

— Ну.…

— Баранки гну. Потащили.

Они выпрямились, заскрипели снегом, потянув на себя живой ком, который стал разворачиваться, вытягиваться и поплыл, мягко шурша.