Николай Гарин - Оула

— Да ты знаешь, Фитиль, что еще на одну статью наговариваешь?! — Сорокин стал пунцовым. — Мартын, слышь Мартын, глянь как ты на этого сраного доходягу, знаешь, что он сейчас мне говорил?.. Да за такое на полную раскрутку пойдешь тварь!.. Да ты теперь вообще больше не выйдешь из вагона!.. Подожди!.. Будет тебе «негодяй» и …. –

Маленький охранник аж задохнулся от ярости. Прокашлялся в кулачок, не сводя глаз с Учителя….

— Ну, все, «фофаны», теперь-то Вы у меня все запоете Лазаря. Не хотели коленей согнуть, не хотели по-человечески, гниды буржуйские, теперь все…, — шабаш! А ты Фитиль — считай «жмурик».

Сорокин метался у калитки, выкрикивая всяческие устрашения Учителю. А тот медленно повернулся и полез на свое верхотурье. Вслед за ним разбрелись и остальные опальные заключенные.

— Стоять, стоять на месте зар-разы!.. — сорвался на визг Сорокин.

Но заключенные, словно не слышали охранника, разлезались по своим местам.

— С-сволочи, застрелю падлы, наз-зад!.. — продолжал визжать маленький охранник.

По соседним путям возвращался отдохнувший паровоз. Бодро пофыркивая, обдавая вагончики паром, он заглушил вопли охранника, перекрыл своим шумом его бабий визг. Отчего стало даже немного весело наблюдать за прыгающим охранником с потемневшим от натуги лицом, и в то же время, совершенно не слыша его.

От Сорокина не укрылись сдержанные улыбки, и он вовсе потерял самообладание. Вскинув винтовку, охранник лихорадочно передернул затвор и начал целиться… почему-то в Оула. Все оторопели. Паровоз прошел, и все отчётливо услышали сухой щелчок.… Выстрела не последовало. Осечка. Сорокин опять передернул затвор. Не сработавший патрон вылетел из патронника и запрыгал по деревянному полу. Отвлек охранника, отрезвил. Тот медленно опустил оружие и затрясся как от холода. Его действительно пробил сильный озноб и начал крупно колотить. Руки и голова ходили ходуном. В голове у Сорокина была полная пустота, ни одной мысли. Подошедший Мартын молча подхватил выпавшую у него из руки винтовку, внимательно посмотрел на напарника, затем сходил к баку и принес воды. Сорокин обеими руками схватил мятую жестяную кружку и припал к ней губами. Пил жадно, громко глотая каждый глоток: Мартын участливо похлопал приятеля по спине.

— Сорока, ты и есть Сорока. И не че петушиться как тетереву на токовище. Они и так все передохнут. Че нервы рвать!? На, погрызи лучше, — он ткнул в узкую грудь Сорокина чашку с черными брусочками ржаных сухарей.

Сорокин вялым движением отвел угощение одной рукой, а другой, сжатой в кулачок, устало постучал в то же место, куда только что упиралась чашка.

— Я чувствую, Мартын, здесь чувствую, что не успею уже, это был последний шанс. Первый и последний, — проговорил он медленно, тихо и как-то обреченно.

— Брось ты. Сорока, все будет нормально! Щас сбегаю к Гонополу, бражка должна поспеть, нос чешется.

И Мартын беззаботно, гулко зарокотал, растягивая свои губищи в пол лица. Отсмеявшись, хлопнул еще раз напарника:

— Зря ты, Сорока, пургу гонишь. Они же все деревянные по пояс.

— Нет, Мартын, ты не понял. Мне это надо было позарез. А теперь поздно. Теперь все, — еще тише добавил напарник.

— Не бзди Сорока, вороной будешь — опять захохотал Мартын и стал затаскивать трапик, не дожидаясь помощи от напарника, да и какая от того помощь…

После осечки в вагоне все затаились. Оула никак не мог поверить, что охранник в него стрелял. Хоть выстрела и не получилось, но ведь стрелял же, решился!.. Неужели за тот случай мстил!?

Это же полный бред! Что-то еще видимо на уме у этой макаки, как говорит Учитель. Но что, чем он еще насолил ему. И вот многих людей не выпустил на оправку. Как же они теперь дотерпят до утра? Явно не смогут.

Помочиться, не дожидаясь остановки, или сходить пусть даже под себя — это, пожалуй, самое страшное преступление, которое мог совершить заключенный в вагоне. Виновный наказывался немедленно и жестоко, как только это выяснялось. В экзекуциях принимал участие и Мартын. Он бил умело, больно и с последствиями, от которых не хотелось просыпаться, если удавалось заснуть.

Сами же охранники справляли малую нужду в любое время, по первой необходимости. Прямо на ходу они открывали дверь, которая откатывалась на визжащих колесиках, бегающих по швеллеру, ставили упор в виде металлического железнодорожного башмака, и понужали прямо в проем, в свистящий ветер, который частенько возвращал часть жидкости, забрызгивая ботинки, обмотки, штаны, не редко попадало и значительно выше.