Николай Гарин - Оула

— Ну, точно медвежье царство, — с той же озабоченностью произнес Максим.

— Глядите, на коряге еще след не высох… — Ефимка трогал темное пятно на сухой и белой как кость древесине.

— Ладно, пошли есть. Собаки вернутся, отгонят, если зверюга попробует нас слопать, — немного повеселев, проговорил Максим и стал подниматься на берег.

Когда Савелий задымил своим вонючим зельем после ужина, несколько минут все сидели молча, вновь переживая прошедший день. Глядя на догорающие угли, каждый думал о своем.

— Вот ты мне скажи, Савелий, если бы я был действительно, как ты говорил «мансин», то есть глухарь, значит ли это, что я, а вернее мои далекие предки были глухарями, а!? — Максим немного развернулся и пытливо взглянул на проводника, продолжая сыто ковырять в зубах сухой сосновой иголкой.

— Наверно так, — после долгого раздумья ответил тот тихо. — Про мансин род не слышал…

— А ты сам, Савелий, ты какого рода будешь, кто твои предки? — в тоне Максима слышалась некоторая шаловливая ирония.

— Зачем вам?

— Нет, ну интересно, вот ты, например какого зверя или птицу не бьешь? — Максим попытался по-другому выведать у Савельки его предка.

Но тот словно закрылся. Дымил себе молча, не обращая ни малейшего внимания на Максима. Потом встал, взял топор, подошел к могучей ели, чтобы позвать собак, но почему-то раздумал.

Однако, собаки вечером так и не вернулись. Савелька, как обычно, оставил им еду на двух плоских камнях, а сам улегся в лодку, вытащенную на сушу и накрылся старой оленьей шкурой. После долгих разговоров и шуток успокоились и ребята в своем шалашике.

Оула впервые за последние дни не спалось. Еще вечером, когда они только подходили к этому месту, он случайно бросил взгляд на баррикаду из валежин, покрытых бархатным мхом, и… наткнулся на чьи-то глаза. Тогда он подумал, что это росомаха подглядывает за ними. И поскольку глаза тотчас исчезли, Оула в этом утвердился. Росомаха — зверь осторожный и не так-то просто даст себя разглядывать. Хотелось поделиться с Савелием, но постеснялся и языка, и того, что ему надо было громко говорить, да и засомневался, найдет ли столько слов… Так и промолчал. Вот с этого момента в нем и проснулась давно дремавшая Тревога. И чем скорее катился день к своему завершению, тем больше Она становилась. Росла и поскребывала внутри.

Увидев след медведя, показанного Ефимкой, у Оула сами собой сжались зубы, как тогда в вагоне, когда он вышел на поединок с Филиным. Ощущение опасности нарастало. Ему казалось, что она буквально нависла над их местом и удивительно, что это никто не чувствовал. Даже Савелий, опытный охотник и коренной житель вел себя спокойно. Обойдя, после ужина, все вокруг он, как обычно улегся в лодке.

Что должно произойти Оула не знал. Поэтому когда Максим с Ефимкой наговорились и успокоились, он и спросил:

— …Солдаты… могут догнать!?

Оба приятеля повернулись в сторону Оула с крайним изумлением на лицах. Еще бы молчаливый товарищ подал, наконец-таки, голос. Они удивились и вопросу, который тот задал.

— Да ты что, милый, успокойся, чтобы нас догнать, надо уметь летать. Если они и спешат как на пожар, то в лучшем случае только-только добрались до Красного ручья. Ну, даже пусть нашли избушку Нярмишки, хотя это маловероятно, так вот дальше, чтобы нас догнать, нужен еще один Савелька и крылья вместо рук… А посему, выбрось все из головы и спи спокойно…

«Нет, — думал Оула, — а вдруг есть какой-нибудь обход или другая, более быстрая дорога. Не случайно ведь Тревога царапается внутри… Она предупреждает… Но что может случиться!? Не медведь же нападет на них спящих.»

Оула лежал и прислушивался. Но не к похрапыванию Максима и посапыванию Ефимки, а к тому, что происходило вокруг, за пределами шалашика.

А над рекой уплотнялось сизоватое одеяльце тумана. Громче, чем днем, в полный голос заговорил перекат. Жалобно и тонко кричала какая-то одинокая птица. Оула все время казалось, что по воде кто-то ходит. Хотя всплески и были хаотичными, тем не менее воображение рисовало темные силуэты людей с винтовками…. Безлицые солдаты окружали их маленькое жилище, и даже старая Лапа, что лежала в ногах Ефимки, ухом не вела. «Интересно вернулись, нет собачки Савелия!?» — последнее, что подумал Оула, сморился и уснул.

Чуткий Ефимка проснулся первым. Он проснулся оттого, что кто-то монотонно скреб котелок, бренчал чашками, рвал мешки с продуктами. «Че ему не спится…, еще же так рано!..» — с неприязнью подумал паренек о Савелии.